План — это просто идея, которая не выживает при столкновении с реальностью
Алексей разложил на столе распечатки. Целая пачка бумаг — схемы завода, фотографии входа и выхода, расписание охраны, копии счетов Жукова, выписки с его банковских карт, даже несколько фотографий его любовницы в Твери. Всё было систематизировано до мелочей — как будто он готовил эту операцию уже полгода. Каждая бумага была подписана, каждый документ имел пометку «проверено» или «требует уточнения». Я смотрел на эту гору информации и понимал: этот парень — маньяк, но в хорошем смысле. Он не оставил ни одной детали без внимания.
На стене он повесил карту Подольска и отметил на ней все маршруты отхода — синие и красные линии, точки сбора, места пересадок. Там были даже схемы объезда пробок и пути через лесопарк на случай, если нас будут преследовать. Он подошёл к карте и начал водить по ней указкой, как профессор на лекции.
— Итак, Жуков — типичный российский бизнесмен, — начал Алексей. — У него есть основной офис в Москве, но деньги он держит в сейфе на заводе в Подольске. Почему? Потому что он параноик и не доверяет банкам. Он обналичивает всё и прячет под кабинетом. Мы нашли его счета — официально у него долги на сто тридцать миллионов, а реально — сто тридцать миллионов в наличке в сейфе. Он живёт в постоянном страхе, что налоговая придёт к нему с проверкой.
Я присвистнул. Сто тридцать миллионов в наличке — это не просто деньги, это состояние. И он держит их в сейфе, как в прошлом веке. Но это было и нашим преимуществом — банковский перевод отследить сложнее, чем наличку, которую мы могли бы просто забрать.
— Сто тридцать? — переспросил я. — А нам нужно тридцать. Нехилый разрыв. И как он объясняет налоговой, откуда у него такие деньги, если он их прячет?
— Он не объясняет, — усмехнулся Алексей. — У него есть подставные фирмы, которые выводят деньги. Он оформляет кредиты на этих фирмах, а потом деньги исчезают. Всё шито-крыто, но только для налоговой. Для нас — всё открыто. Я взломал его бухгалтерию, его банковские счета, даже его криптокошелёк. Этот мужик боится технологий, поэтому все его схемы — старые и дырявые.
— Ты взломал бухгалтерию завода? — удивился я. — Это же серьёзное нарушение. Если нас поймают, это добавит срок.
— Я взломал всё, что связано с Жуковым, — спокойно ответил Алексей. — Его почту, его облачное хранилище, даже его приложение для заказа еды. Если он заказывает суши, я знаю, с каким соусом. Паранойя — это моя профессия. Я хакер, я не умею иначе.
— Нам нужны тридцать, — подтвердил Алексей. — Но я предлагаю взять все деньги и раздать рабочим, а Жукову оставить шиш с маслом. Или ничего, если он попытается нас спалить. Зачем ему столько? Он их не заработал, он украл. У людей нет денег на хлеб, а у него в сейфе больше ста лямов. Это несправедливо.
— Это уже не помощь, это грабёж, — сказал я. — Если мы возьмём лишнее, мы не будем лучше него. Мы станем такими же ворами, как он. А я не для того сюда пришёл, чтобы стать вором. Я ушёл из страховой именно потому, что не хотел быть частью системы воровства.
— А какая разница? — фыркнула Вера. — Для него все деньги одинаковые. Он их не заработал, он их украл у людей. Мы просто перераспределим. Это социальная справедливость. Мы не грабители, мы — перераспределители ресурсов.
— Нет, — твёрдо сказал я. — Мы не воры. Мы не грабители. Мы помогаем людям. Если мы возьмём больше, чем должны, мы перестанем отличаться от Жукова. Тогда нас можно будет посадить — и нас посадят, потому что мы не олигархи. Я за то, чтобы взять только то, что он должен рабочим. Тридцать миллионов. Ни копейкой больше. Мы здесь не для наживы, мы здесь для справедливости. Это мой принцип, и я от него не отступлю. Если это проблема — я ухожу.
Все замолчали. Я видел, что Полина хмурится, а Алексей смотрит в сторону. Но Елисей кивнул:
— Денис прав. Мы не воры. Мы — сборщики долгов. Если мы переступим эту черту, мы станем хуже их. И тогда мы не сможем смотреть в глаза тем людям, которым помогаем. Мы будем такими же, как Жуков — только с другой стороны. Я не для того воевал, чтобы стать бандитом.
— Хорошо, — согласился Алексей, хотя было видно, что ему не нравится моё решение. — Берём только тридцать. Но если он будет сопротивляться — придётся взять больше. И это будет на его совести, не на нашей. Если он начнёт палить из пистолета — я не буду торговаться.
— Договорились, — сказал я. — План. Давай по пунктам. Разложи всё по полочкам. Я хочу знать каждый шаг.
Алексей щёлкнул пальцами, взял указку и подошёл к карте. Он был в своей стихии.
— Охрана — шесть человек. Восемь часов вечером, восемь ночью. Днём там вообще только вахтёрша, которая вяжет носки и смотрит сериалы по «Домашнему». Но нам нужно ночью. В темноте и тишине. Ночью охрана менее внимательная — они играют в карты и пьют чай. Это наш шанс. Они не ждут проблем, потому что завод — это скучное место.
— Когда? — спросила Полина, наконец откладывая карабин. Она вся превратилась в слух.
— В субботу, в 22:00. В это время Жуков будет в ресторане «Маяк» с тобой, Вера. Это лучший ресторан в городе, он туда часто ходит. Там дорого, пафосно и много свидетелей — ему будет неудобно скандалить.
— Спасибо, что предупредил, — фыркнула Вера. — Я уже вошла в роль. Я буду его деловой партнёршей, которая хочет купить завод. Я подготовила легенду — я представитель фонда поддержки бизнеса, у меня есть фальшивые документы, напечатанные в типографии. Он клюнет на слово «инвестор» и «госсубсидии». Я напою его, и он не вспомнит, как его зовут. Я уже репетировала речь два дня. Если он не клюнет — я зря потратила время и деньги.
— Отлично, — сказал Алексей. — А мы в это время влезаем в сейф. Я отключаю сигнализацию из машины — дистанционно, через взломанную сеть. У меня есть доступ к его системе через старый ноутбук, который он выбросил, но я восстановил данные. Полина обходит датчики движения и открывает чёрный ход. Елисей держит охрану в узде, если они появятся раньше времени. Если нет — просто ждёт в коридоре и слушает.
— А моя роль? — спросил я. Я уже знал ответ, но хотел услышать его ещё раз. — Я не хочу сидеть в машине и ждать. Я могу быть полезен внутри.
— Твоя роль, Денис, — Алексей подошёл ко мне и положил руку на плечо, — самая важная. Ты будешь сидеть в машине, слушать эфир, смотреть на камеры через мой ноутбук и говорить, как именно мы облажаемся. Ты — наш контролёр. Если что-то пойдёт не так, ты скажешь нам, когда сваливать. Ты — наш навигатор по неудачам. У тебя нюх на провалы, а я не хочу, чтобы нас посадили из-за какой-то мелочи, которую ты мог бы заметить.
— Красиво, — усмехнулся я. — Меня берут как рупора неудач. Только этого мне и не хватало. Раньше я считал чужие деньги, теперь буду считать чужие провалы.
— Не как рупора, — серьёзно сказал Алексей. — Как человека, который видит всё со стороны. Ты работал в страховой, ты видел сотни схем, которые рушились из-за мелочей. Ты знаешь, где может быть засада. Ты будешь нашим глазами и ушами. Ты видишь то, чего мы не замечаем. Это не шутка.
Я задумался. В этом была логика. У меня действительно был нюх на провалы. За десять лет в страховой я видел сотни схем, которые рушились из-за мелочей: из-за забытого документа, из-за несовпадения цифр на пять копеек, из-за человека, который случайно увидел что-то не то. Я научился видеть эти мелочи за версту. Это был мой дар — и моё проклятие. Но здесь этот дар мог спасти нам жизни.
— Хорошо, — сказал я. — Но у меня есть условие: если я говорю «отбой», мы сваливаем. Без героизма. Мы не Голливуд, мы не блокбастер. Жизнь важнее денег. Если я скажу «отбой» — значит, есть реальная угроза, и мы не рискуем.
— Идёт, — кивнул Елисей. Он смотрел на меня с уважением — я видел это в его глазах. Он знал, что такое риск, и понимал, что иногда лучше отступить.
Полина нахмурилась, но промолчала. Она была из тех, кто любит доделывать дело до конца, даже если это стоит жизни. Я понял, что это будет проблемой, но пока решил не углубляться. Я просто запомнил, что за ней нужен глаз да глаз.
— Ещё один вопрос, — сказал я. — Что мы делаем с Жуковым после того, как заберём бабки? Он же не идиот. Он поймёт, что его развели. И он не простит.
— Ничего, — улыбнулась Вера. — Я ему в ресторане так запудрю мозги, что он сам подпишет документы о переводе денег на счёт завода. А когда очнётся, будет поздно. Даже если он поймёт, что его развели, он не сможет подать заявление — потому что тогда придётся объяснять, зачем он держит деньги в сейфе, а не в банке. И откуда у него такая сумма. А если подаст — сам сядет за уклонение от налогов. Мы сделали так, что он в ловушке.
— И как ты это сделаешь? Я имею в виду, он же не идиот, он бизнесмен. Он видел много аферисток и аферистов.
— Я — актриса, Денис, — она посмотрела на меня с вызовом. — Я сыграю роль лучше, чем играла всю свою жизнь. Потому что у меня есть цель. И потому что я ненавижу таких, как он. Я ненавижу их всех — тех, кто считает себя лучше других только потому, что у них есть деньги. Я отдала театру пятнадцать лет, а он дал мне только унижения. Теперь я буду играть для себя. И я сыграю так, что он поверит мне до конца.
Я взглянул на неё, и в её глазах была такая уверенность, что я почти поверил. Почти. Но внутренний голос, который не давал мне спокойно жить десять лет, тихо шепнул: «Они все хороши, пока не придёт время делить бабки». Но я отогнал этот голос. Впервые за три месяца я хотел верить. Впервые за три месяца я чувствовал, что могу доверять людям.
— Я согласен, — сказал я. — Мы начинаем в субботу. Но я хочу знать всё. Каждый шаг, каждый вход, каждый выход. Если мы облажаемся — мы облажаемся все вместе. Но если кто-то решит действовать по-своему — я уйду.
Алексей улыбнулся и протянул мне папку с документами.
— Читай, Денис. Это план. Всё расписано до секунды. У нас три дня на подготовку. И если ты найдёшь дыру — скажи. Я исправлю.
