Джентльмены без удачи
Квартира на окраине Москвы, в районе Братеево, пахла плесенью и дешёвым ремонтом, который делали ещё в девяностых. Обои в цветочек, продавленный диван, на котором кто-то явно спал годами, и кухня, где кафель отваливался прямо при взгляде. Но на кухне работал старый телевизор с корявой антенной, по которому показывали новости, и пахло жареной картошкой и чесноком. Запах был настолько домашним, что на секунду я почувствовал себя не в притоне, а у старой тётки в гостях. Только тётка бы не прятала под диваном отмычки и глушилку сигналов.
Алексей открыл дверь ключом, который висел у него на шее на шнурке, и пропустил меня вперёд.
— Проходи, не стесняйся, — сказал он, закрывая дверь на два замка. — Тут свои. Мы тебя ждали.
Когда я переступил порог, я увидел троих людей. Они сидели в разных углах комнаты, и каждый занимался своим делом. Все трое подняли головы, когда я вошёл, и в их взглядах было любопытство, смешанное с настороженностью. Они знали, кто я. Но ещё не знали, какой я. Алексей явно им обо мне рассказал — но рассказы и реальность часто расходятся, и они это понимали.
Первая — женщина с резкими чертами лица и цепким взглядом актрисы, которая привыкла играть роли, а не жить своей жизнью. Она курила тонкую длинную сигарету, которую держала двумя пальцами, как в старом кино, и изучала меня так, будто собиралась играть мою роль в спектакле. На ней был шарф, который выглядел дороже всей обстановки комнаты, и туфли на каблуках, которые явно не были куплены в переходе.
— О, новенький! — воскликнула она, откладывая сигарету в пепельницу. — А ты симпатичный, несмотря на алкогольное лицо. Вера, — представилась она, протягивая руку. — Я буду вашей главной обманщицей. Лгунья, аферистка, мастерица игры. В прошлом — актриса, в настоящем — спасительница несправедливо обиженных. Сыграю кого угодно — от бабушки до олигарха. Могу быть твоей матерью, если понадобится.
— Денис, — ответил я, пожимая её холодную ладонь. — Был страховым следователем. Теперь — никто.
— О, страховка! — глаза Веры загорелись, как у ребёнка, который увидел новую игрушку. — Я всегда хотела с кем-нибудь разыграть страховой случай. Представь: я падаю с лестницы в супермаркете, ты оформляешь документы, мы получаем бабки... Мы могли бы провернуть схему, которая принесла бы нам миллионы! Я бы сыграла травму так, что любой врач поверил бы.
— Я не занимаюсь мошенничеством, — перебил я. — Хватит с меня этой работы. Я ушёл из страховой именно потому, что не хотел быть частью этой системы.
— Пока нет, — улыбнулась она, и в этой улыбке было столько коварства, что я понял: с этой бабой надо держать ухо востро. Она могла продать снег эскимосу, а потом обвинить эскимоса в расизме и получить компенсацию. Она была опасна, но в хорошем смысле.
Вторая была девушка, сидящая на подоконнике. Она что-то чинила — похоже, альпинистский карабин с заржавевшей пружиной. Маленькая, вертлявая, с короткой мальчишеской стрижкой и глазами, которые вечно что-то высматривали на потолке или в окне, всегда настороже. На руках у неё были старые шрамы — следы падений и бесконечного риска. Она была похожа на кошку, которая никогда не подпускает к себе чужих.
— Полина, — сказала она, не поднимая глаз от карабина. — Воровка. Ну, не совсем воровка. Я скорее верхолаз. Если надо влезть куда-то — я сделаю это быстрее, чем ты успеешь выпить стакан. Любой объект, любая высота.
— Приятно, — сказал я, хотя понимал, что приятного тут ничего нет. Она даже не взглянула на меня — слишком была занята. Я заметил, что её пальцы покрыты мелкими царапинами и шрамами, а на запястье — выцветшая татуировка в виде паука, которую было почти не разобрать.
Я потом узнал её историю. Сбежала из дома в 16 лет, потому что отец бил её за двойки — у него были злые руки и бутылка дешёвого портвейна. Она ночевала на вокзалах, на стройках, в подвалах. Работала грузчиком на рынке, уборщицей в магазине, потом научилась лазать по высоткам, когда устроилась на стройку. Сейчас она была лучшей верхолазкой Москвы — могла залезть на любой объект за считанные минуты. Но официально она была никем, потому что в России женщина-верхолаз — это смешно. Поэтому она воровала. Не из жадности, а чтобы выжить.
— Она полезла на Останкинскую башню в прошлом году, — шепнула мне Вера, наклоняясь к уху. — Просто так, ради спортивного интереса. Её поймали, но она сказала, что искала деньги, которые якобы уронил там какой-то олигарх. Никто не поверил, но и не доказали ничего. Её отпустили, потому что она заплатила штраф — заняла у бабушки, своей единственной родственницы.
— Бабушка жива? — спросил я.
— Умерла два года назад, — сказала Полина, вдруг поднимая глаза. Она всё слышала, хотя мы говорили почти шёпотом. — Теперь я сама по себе. И это хорошо. У меня нет никого, кто будет переживать, если я сорвусь. И я хочу, чтобы ты знал: я не боюсь смерти. Я боюсь только бесполезности.
Мне стало не по себе. Эта девчонка была готова пожертвовать собой ради дела, о котором другие даже не знали. Я посмотрел на неё внимательнее и заметил, что она сжимает карабин так, что побелели костяшки. Она не была безразличной — она просто боялась привязаться.
— Она всегда так, — сказал Алексей. — Она не доверяет людям. Но на неё можно положиться.
Третий сидел в углу комнаты и перебирал струны гитары. Не играл — просто трогал струны, создавая тихий, почти медитативный звук. Мужик лет тридцати пяти, с битым носом и руками, которые явно знали не только аккорды, но и как правильно ломать челюсти. Он был худой, но жилистый, как канат, и двигался с той грацией, которая бывает только у тех, кто дерётся каждый день. На шее у него был заметный шрам — старый, но глубокий.
— Елисей, — сказал он, ставя гитару в сторону. — Тот самый Елисей. Если что-то пойдёт не так — я отвлеку охрану. Гитара — это просто хобби.
— А что в футляре? — спросил я, кивнув на чехол, стоявший рядом с ним. Чехол был старый, поношенный, с затертыми углами, явно много видавший.
— Запасная гитара, — улыбнулся он. — И арматура для укрепления нервов. А если серьёзно — там бита и несколько приятных мелочей, которые помогут нам договориться с охраной. Но я надеюсь, что до этого не дойдёт.
Я понял, что арматура там для укрепления чужих голов. Елисей был из тех людей, кто говорит мало, но делает много. И когда он говорит — это стоит слушать. Он не разбрасывался словами.
— Ты воевал? — спросил я, глядя на шрам.
— Чечня, — коротко ответил он. — Вторая война. Был в разведке. Потом уволился, потому что понял: там мы убивали одних, а потом они приходят сюда и становятся нашими начальниками. Не хочу участвовать в этой игре.
— А здесь участвуешь?
— Здесь я хотя бы выбираю, кого бить, — сказал он спокойно. — И за что. Не получится просто так закрыть глаза. Как ты, например, не смог закрыть глаза на воровство в страховой.
Я удивился, что он знает мою историю. Но потом понял: Алексей уже всё рассказал им. Они знали, кого берут в команду, и знали, на что идут.
— Ты про меня слышал? — спросил я.
— Слышал, — кивнул Елисей. — Ты не закрыл глаза на воровство. Это достойно уважения. Хотя и глупо, потому что система тебя сожрала. Но здесь система сожрёт их. Один раз. Я таких, как ты, уважаю.
В комнате повисла тишина. Каждый из нас что-то пережил. Мы были отбросами, неудачниками, людьми, которых система использовала и выбросила. Но в этом была какая-то странная сила — сила, которая появляется только у тех, кто потерял всё, но не сдался. Я смотрел на этих людей и чувствовал странное тепло. Они были мошенниками, ворами, неудачниками и психопатами. Но они были моими отбросами.
После того как Алексей закончил рассказывать план, мы замолчали. Я смотрел на карту и переваривал информацию. Всё было логично, но что-то меня смущало. Я не мог понять, что именно, но чувствовал подвох.
— Слушай, Алексей, — сказал я. — А если мы возьмём тридцать миллионов, а он заявит в полицию, что его ограбили на сто? Что тогда? Нас будут искать за сто лямов, а мы взяли только тридцать.
— Он не заявит, — ответил Алексей. — Потому что, если он заявит, ему придётся объяснять, откуда у него такие деньги. Налоговая приедет, и он сядет. Он будет молчать.
— А если он не молчит? Если он договорится с ментами?
— Тогда у меня есть резервный план, — сказал Алексей. — Я подкину его любовнице из Твери информацию о его счетах в Швейцарии. Она передаст это его жене. И тогда начнётся развод. Ему будет не до нас.
Когда все вышли на кухню, я остался с Полиной. Она сидела на подоконнике и смотрела в окно. За окном была Москва — серая, бесконечная.
— Ты боишься? — спросил я.
— Нет, — ответила она. — Я не боюсь высоты. Я боюсь, что подведу вас.
— Почему ты так думаешь?
— Потому что я всегда подводила людей, — сказала она. — Мать, когда ушла от отца. Бабушку, когда умерла. Я не умею держать людей рядом.
— А сейчас?
— Сейчас я хочу попробовать, — сказала она. — Хотя бы один раз.
Позже я подошёл к Елисею. Он всё ещё сидел с гитарой.
— Ты говорил о Чечне, — сказал я. — Тяжело было?
— Тяжело не воевать, — ответил он. — Тяжело после. Когда ты возвращаешься и понимаешь, что твои друзья погибли за то, что продавали. За то, что кто-то наживался на их крови.
— И ты решил бороться?
— Я решил не молчать, — сказал он. — Это другое. Я не герой. Я просто человек, который устал от несправедливости.
Когда я собирался уходить, Вера догнала меня в коридоре.
— Денис, — сказала она. — Ты всё ещё сомневаешься?
— Да, — ответил я. — Я всегда сомневаюсь.
— Это нормально, — сказала она. — Но ты не уйдёшь. Потому что ты такой же, как мы. Ты хочешь что-то изменить.
ПРОДОЛЖЕНИЕ
