Начало сериала здесь
Утро в бабушкином доме началось не с будильника, а с петухов. Таисия открыла глаза и сначала не поняла, где она — потолок с деревянными балками, пахнет сухой мятой и пылью, за окном кто-то орёт дурным голосом. Она полежала ещё минуту, прислушиваясь к тишине (петух, правда, не умолкал), а потом вспомнила всё: Олега, квартиру, отца, билет, шляпу и этот дом. И почему-то улыбнулась.
Она встала, натянула на себя первое, что попалось в чемодане — старые джинсы и растянутую футболку, — и вышла во двор. Утро было тёплым, почти летним, хотя календарь уже показывал конец августа. Черешня во дворе стояла тихая и зелёная, где-то за забором лаяла собака, а откуда-то из соседского огорода тянуло укропом и ещё чем-то вкусным, домашним.
Таисия огляделась, прикидывая, с чего начать, и вдруг вспомнила, что в доме, на антресолях, должен стоять бабушкин самовар — тот самый, медный, с потускневшим боком, который бабушка ставила на каждый праздник. Она зашла в дом, принесла из сарая старую лестницу, долго копалась в коробках с бабушкиными вещами и наконец достала его — тяжёлый, тёплый, пахнущий старым деревом и сухим чаем. Вынесла во двор, поставила на столик у крыльца, и принялась разжигать. Дрова в сарае нашлись, щепки тоже, но процесс занял почти час — с непривычки она чуть не сожгла брови, когда подносила спичку, но самовар всё-таки задышал, загудел, заурчал и через какое-то время закипел.
Она насыпала в заварочник бабушкиного чая, который нашла в шкафу, — листового, с бергамотом, — налила себе полную кружку и села на деревянную лавочку у крыльца. Чай был горячим, сладким, с мятой, которую она нарвала тут же на грядке, и Таисия вдруг почувствовала себя почти счастливой. Впервые за последнюю неделю она сидела в тишине, смотрела, как по небу плывут облака, и думала о том, что, может быть, напрасно она хочет продать этот дом. Может быть, пожить бы здесь месяц, два, до зимы, и тогда всё пройдёт — и боль, и обида, и эта дурацкая надежда, что Олег одумается.
Она допила чай, поставила кружку на столик и заметила гамак, который висел под старой яблоней — бабушкин, из верёвок, с выцветшей подушкой. Таисия подошла, осторожно легла в него, устроилась поудобнее и начала покачиваться. Гамак скрипел и прогибался, но было удобно, даже очень, и она смотрела в небо, болтала ногой в старом кеде и думала ни о чём.
И в этот момент забор скрипнул.
Таисия повернула голову и чуть не подпрыгнула от неожиданности — через соседский забор перелезал мужчина. Высокий, широкий в плечах, в простой серой футболке, которая обтягивала так, что мышцы было видно даже с расстояния, и в джинсах, на которых виднелась цементная пыль. У него были короткие русые волосы, немного растрёпанные, и глаза — Таисия даже прищурилась, чтобы убедиться, — ярко-голубые, как вода в горном озере. Он держал в руке какой-то инструмент, похожий на молоток, и улыбался во весь рот.
— А ты, значит, Таисия, — сказал он просто, без всякого стеснения, будто они были знакомы сто лет. — А я Иван. Сосед. Бабушка твоя мне про тебя рассказывала, и мать твоя вчера звонила, сказала, что ты приедешь, попросила присмотреть, чтобы ты не пропала.
Таисия замерла. Она лежала в гамаке, в старых джинсах, с растрёпанными волосами, и чувствовала себя ужасно нелепой. Она даже не успела накраситься, а этот красавчик стоял и улыбался.
— Я сама не пропаду, — ответила она сухо, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, но он дрогнул. — Спасибо, что забеспокоились.
— Да не за что, — он легко перепрыгнул через забор, даже не запыхавшись, и подошёл к крыльцу. — Я тут смотрю, у тебя крыша прохудилась, вон тот уголок. Дай-ка я заделаю, а то дожди пойдут, ты будешь сидеть с тазиками.
— Не надо, я сама, — сказала Таисия, но вставать не спешила, потому что в гамаке было удобно, а вылезать из него, особенно при таком соседе, казалось ей верхом неловкости.
Иван усмехнулся, подошёл к столику, взял её кружку, которую она оставила, и сделал глоток.
— Мятный, бабушкин, — сказал он с одобрением. — Хороший чай. Она тебя любила, знаешь. Всё про тебя рассказывала — какая ты умница, какая красивая, и что муж у тебя, говорит, не очень. И оказалась права.
Таисия почувствовала, как щёки заливаются краской. Она наконец-то выбралась из гамака, чуть не запутавшись в верёвках, и встала, одёргивая футболку, которая была ей великовата.
— Спасибо, что заботитесь, — сказала она сухо, — но я справлюсь. И бабушка была права, муж у меня и правда не очень. Теперь уже бывший. Но я не собираюсь обсуждать это с незнакомыми людьми.
Иван не обиделся, только улыбнулся шире — и она заметила, что у него ямочки на щеках.
— Я не просто незнакомый, — сказал он. — Я сосед. А соседи в деревне — это почти родственники. Ты не бойся, я не кусаюсь. Только крышу починю, и всё. А то вечером дождь обещают, ты без крыши останешься.
Таисия хотела возразить, но он уже подошёл к сараю, достал оттуда старую лестницу, которую она даже не заметила, приставил к стене и ловко, как заправский строитель, полез наверх. Она осталась стоять внизу, задрав голову, и смотрела, как он работает — спокойно, уверенно, быстро, — и думала: «Что за нахал, пришёл без спроса, пьёт мой чай, лезет на крышу, а я стою и смотрю, как идиотка». Но внутри, где-то глубоко, она чувствовала странное тепло — такой простой заботы, без условий, без «ты мне должна», у неё не было уже давно.
— Иван, ты чего делаешь? — раздался голос с той стороны забора. — Ты что, опять соседям помогаешь, а свой забор не доделал?
Таисия обернулась — на соседском крыльце стояла пожилая женщина, такая же кругленькая и улыбчивая, как и сам Иван, и смотрела на них с явным удовольствием.
— Мам, я сейчас, — крикнул Иван сверху. — Тут девушка одна приехала, надо помочь.
— Ах ты, помощник, — засмеялась женщина и махнула Таисии рукой. — Вы не бойтесь, девушка, он добрый. Просто наглый.
Таисия хотела ответить, что она не в беде, что она сама справится, но почему-то промолчала и только кивнула. Она взяла свою кружку, налила ещё чаю из самовара и села на лавочку у крыльца, поглядывая на Ивана, который уже почти закончил чинить крышу. Он ловко забивал гвозди, что-то напевал себе под нос — какую-то народную песню, кажется, «Ой, цветёт калина», — и Таисия поймала себя на мысли, что смотрит на его руки, на загорелую шею, на то, как футболка натягивается на плечах. Она тут же одёрнула себя, отпила глоток и подумала: «Ну и что, что красивый. Деревенщина. Строитель. И нахал. Ничего особенного».
А Иван между тем спустился с лестницы, отряхнул руки и подошёл к ней.
— Всё, готово, — сказал он. — Теперь не промокнешь. Если что — ты не стесняйся, заходи в гости. Я через забор. У нас мама шаньги печёт, такие же, как твоя бабушка делала. Приходи, угостим.
Таисия хотела ответить, что она не пойдёт, что она вообще не любит соседей и у неё много дел, но она вспомнила мамины шаньги, бабушкины, и вдруг сказала:
— Спасибо. Может, зайду как-нибудь.
Иван кивнул, улыбнулся своей широкой улыбкой, и пошёл к себе через забор — легко, как будто он тут каждый день так ходит. А Таисия осталась сидеть на лавочке с кружкой, глядя, как он исчезает за кустами смородины.
«Деревенщина, — подумала она. — И нахал. Но почему я улыбаюсь?»
---
Вечером она лежала на кровати под бабушкиным пуховым одеялом, слушала, как за окном шуршит дождь — Иван не соврал, дождь пришёл именно ночью, но крыша не текла, — и думала о том, какой странный день вышел. Она приехала в деревню, чтобы убежать от прошлого, а вместо этого встретила красивого соседа, который починил ей крышу и пил её чай. И почему-то внутри не было грусти. Только тихая усталость и лёгкое, почти забытое чувство, похожее на надежду.
Она закрыла глаза, и ей приснилась бабушка.
Бабушка сидела на той же лавочке у крыльца, в том же дворе, только за окном был день, солнце, и яблоки на дереве уже созрели. Она была в своём любимом ситцевом платье, с седой косой, и держала в руках чашку.
— Таисия, — сказала она мягко, так же, как всегда, когда внучка приезжала к ней на лето. — Ты не продавай дом, слышишь?
Таисия открыла рот, чтобы спросить: «Почему, бабушка?» — но бабушка вдруг стала прозрачной, и голос её растаял, словно утренний туман над рекой. Таисия попыталась удержать её, протянула руку, но сон оборвался, и она открыла глаза.
В комнате было темно, за окном шуршал дождь, пахло мятой и старым деревом. Таисия села на кровати, прислушиваясь к тишине, и прошептала в пустоту:
— Почему не продавать, бабуль? Что ты хотела сказать?
Но ответа не было.
Продолжение сериала тут