В то утро, когда часть семьи Верховцевых (жена и сын) вернулась с юга, в воздухе пахло морем, кремом от загара и легким самодовольством. Сын Коля, окрепший и с выгоревшими до соломенного цвета волосами, немедленно оккупировал компьютер, чтобы показать одноклассникам фотографии дельфинов. Жена Вероника, сияющая ровным бронзовым загаром, разбирала чемодан, извлекая на свет божий ракушки, магниты и прочие сувениры, призванные напоминать о счастливых трех месяцах на море, обеспеченных супругом.
Сам же глава семейства, Семен Семенович, стоял в прихожей и держал в руках свой единственный летний комплект: разношенные кроссовки, джинсы, чей первоначальный цвет уже невозможно было определить даже криминалистам, и куртку-ветровку. Теплая подкладка, верой и правдой служившая ему три зимы, была аккуратно сложена в пакет, на хранение до ноября.
— Сема, ну что ты стоишь истуканом? — пропела Вероника, не оборачиваясь. — Помог бы лучше вещи разобрать. Коле нужен новый спортивный костюм, к школе. И репетитор по математике подорожал, представляешь?
Семен Семенович кивнул. Он всегда кивал. За годы брака он привык кивать рефлекторно, как китайский болванчик на приборной панели автомобиля, хотя за руль он не садился уже давно, машиной пользовалась супруга, а Семен ездил только на автомобиле, предоставляемом такси, когда там подрабатывал по ночам.
В его жизни была стройная система: зарплата на первой работе, в проектном институте, куда он устраивался по знакомству и где чертил чужие чертежи, сразу после получения переводилась на карту жены. Зарплата на второй работе, в вечернем такси, куда он шел, чтобы перекрыть ипотечные платежи и «Коле на будущее», тоже переводилась туда же. Ему оставались деньги только проездной на троллейбус. Питался он тем, что Вероника утром складывала в три небольшие баночки. Ровно в 13:00, сидя на скамейке в сквере у института, он открывал их и съедал содержимое: салат, первое (суп в термосе), второе. Кофе в палатке за 100 рублей был непозволительной роскошью, сравнимой с покупкой яхты.
И вот, глядя на то, как Вероника вешает в шкаф свои новые шелковые блузки (купленные, разумеется, по случаю, но не дешево), Семен Семенович вдруг увидел свое отражение в стекле дверцы. Он увидел человека, чьи джинсы держались на честном слове, чья куртка, отстегнутая от подкладки, болталась на нем как парус на обмелевшей шхуне. Куртка была одна, на все сезоны. С пристегнутой подкладкой – зимняя, без нее – ветровка. Родная мать, вязавшая ему шапочку и рукавички, вздыхала в трубку:
- Сенечка, ты хотя бы штаны себе купил нормальные, а то совсем запустил себя.
И вот, вечером того же дня, когда Коля наконец уснул, поделившись впечатлениями, а Вероника села смотреть сериал (в наушниках, чтобы не разбудить ребенка), Семен Семенович открыл шкаф и достал свой «тревожный чемоданчик». Там лежали все те же две пары носков (один с заплаткой, другой с дыркой на пятке), сменная майка, пара трусов и тот самый пакет с подкладкой к куртке. Он собрал это барахло в старый рюкзак, который таскал еще со студенческих времен.
Вероника оторвала взгляд от планшета.
— Ты куда это собрался, Сема? За хлебом? Поздно уже.
— Никуда, — сказал Семен Семенович. Он сказал это так тихо, что Вероника переспросила: «Что?»
— Я ухожу, устал.
Слово «устал» прозвучало в квартире с новым евроремонтом так же неуместно, как мат_ерное слово в школьном сочинении. Вероника удивленно приподняла бровь. За годы брака это был первый раз, когда ее муж, этот надежный, тихий конвейер по переводу денег, сказал что-то, не касающееся ее интересов.
— Что значит «устал»? Ты что, перегрелся на работе? Или у тебя сдали нервы? Сходи к врачу, запишу тебя в поликлинику, там бесплатно.
— Не надо.
Он взял свою вязаную шапочку, положил рукавички в карман. Проходя мимо прихожей, он мельком глянул на вешалку, где висело пальто жены за 40 тысяч рублей, купленное в прошлом году, и куртка Коли, именитого бренда. Семен Семенович, понимая, что уходит, почувствовал облегчение человека, который наконец сбросил с плеч многопудовую гирю.
Вероника вскочила с дивана.
— Семен, ты что, с ума сошел? Куда ты пойдешь? На улицу? Там же холодно! Ты даже нормальной обуви не взял!
— Ботинки взял, — спокойно ответил он, кивая на свои добротные, хоть и пятилетней давности, зимние ботинки от племянника. — Они еще хорошие. Племянник носил их аккуратно.
Дверь за ним закрылась мягко, без хлопка. Вероника еще несколько секунд стояла в коридоре, глядя на закрытую дверь, потом посмотрела на телефон. Она ждала, что он позвонит через десять минут, как обычно, и скажет, что это была глупая шутка, но телефон молчал.
Семен Семенович вышел на улицу. Город дышал вечерней прохладой. Он прошел мимо троллейбусной остановки, с которой ездил на работу, и мимо кафе, где никогда не пил кофе. Он не пошел к какой-то таинственной незнакомке, не пошел в ресторан, денег у него в кармане было ровно 112 рублей, на проезд. Он прогулялся по парку, потом еще шел долго вдоль домов, думая, и позвонил в дверь своей мамы.
Мать открыла дверь, увидела его, потертые джинсы, шапочку, куртку и всхлипнула:
— Сенечка, ты что, заболел? На тебе лица нет.
— Здравствуй, мама, я пришел. Можно, я у тебя поживу немного?
Мать смотрела на него, не веря своим глазам. Этот большой, вечно загнанный мужчина, ее сын, стоял на пороге.
— Конечно, сынок, — сказала она дрогнувшим голосом. — Проходи. Я тебе борща налью. Мы с папой давно тебя ждем.
Он вошел в хорошую трехкомнатную квартиру, пахнущую старыми книгами и пирожками, снял куртку, надел старые, мягкие тапочки, которые мама хранила для него
Семен Семенович съел две тарелки борща, чего не случалось с ним уже лет пять, и попросил добавки.
— Я ушел от Вероники, — сказал он, вытирая губы. — Им оставил все: квартиру, и деньги. Мне ничего не надо, буду теперь сам выбираться.
Мать всплеснула руками, радуясь, что сын вовремя выбрался. А имущество… наживут еще.
— А как же работа? — спросила она.
— А работа никуда не денется, буду ходить. Пока только на одну, в институт. А из такси я уволился. Приду в себя, поищу другую работу, у меня приятель ушел в одну фирму, заработок больше. Может, и я туда пойду.
— А деньги на семью? — снова спросила мать. – твоя-то привыкла в библиотеке сидеть пол дня и за твой счет наряды менять.
Семен Семенович задумчиво посмотрел в окно. За окном проплывал троллейбус, тот самый, на котором он ездил на работу. И вдруг он понял, что завтра ему не нужно будет чертить чужие чертежи до ночи, чтобы потом бежать в таксопарк. Ему нужно будет только дойти до остановки, доехать до института, посидеть с коллегами на планерке, а в обед, возможно, купить стаканчик кофе в том самом киоске.
— Денег, мама, теперь им будет мало, два им всегда мало, — сказал он спокойно, с улыбкой, которую мать не видела на его лице со времен окончания школы. — Но я буду платить только алименты, напрямую репетиторов и кружки Кольке. Такую же сумму пусть бывшая в ребенка вкладывает. Выйдет работать на целый день, будет вести кружки. Как у них в библиотеке все делают.
Мать покачала головой, но ничего не сказала. Она лишь встала, подошла к серванту и достала старый, еще советский, будильник. Она завела его и поставила на тумбочку у кровати, на которой должен был спать ее сын.
— Завтра на работу, сынок, вставать в семь. Я завтрак приготовлю.
- А я продукты куплю, напиши, что надо и за коммуналку…
- Коммуналку мы уж сами, а продукты купи.
Семен Семенович лег на кровать и уставился в потолок. С ним не было Вероники, которая требовала тишины, чтобы «не разбудить Колю», но сама при этом смотрела сериалы чуть не до утра, мешая Семену спать. С ним не было мыслей о том, что завтра нужно оплатить очередной взнос за репетитора и срочно купить Коле кроссовки, потому что старые «уже немодные». Коля, кстати, носил свои кроссовки ровно один сезон, а иногда и месяц, потом просил новые, потому что «все ходят в таких», и Вероника, закатив глаза, покупала, а Семен Семенович в это время подшивал свои единственные джинсы.
Он закрыл глаза и внезапно крепко уснул сном человека, которому нечего терять.
Вероника позвонила на следующий день в семь утра, мать передала трубку Семену Семеновичу.
— Семен, ты где? — голос жены был холодным и деловым. — Ты хоть понимаешь, что Коля расстроен? Приходи домой. Я, так и быть, дам тебе денег на нормальные джинсы, а то у тебя вид бомжа.
— Не надо, Вероника, я сам куплю. Часть зарплаты переведу своевременно, как получу, в виде алиментов на Кольку.
В голосе Вероники послышалась растерянность. Этот диалог выпадал из привычного сценария. В нем не было пункта «как вернуть мужа в семью», потому что муж всегда был в семье, он был ее неотъемлемой, хотя и незаметной, частью, как батарея отопления. А тут батарея решила отключиться.
— Но как же так? — растерянно спросила она. — Мы же семья.
— Да, — согласился Семен Семенович. — Семья. А я устал быть в этой семье поставщиком всех благ для вас. Это странно, Вероника, зарабатывать и даже не иметь нормальных брюк и носков.
Он повесил трубку. Мать поставила перед ним тарелку с дымящейся яичницей и тонкими кусочками сала.
— Кушай, Сеня, и на работу беги, а то опоздаешь.
Семен Семенович натянул свои джинсы, надел куртку и вышел на улицу. Он сел в троллейбус, проехал свою остановку, доехал до центра и зашел в обувной магазин.