Я вытряхнула землю из кроссовок прямо на коврик у двери, спохватилась и нехотя стянула обувь – обычно я всегда снимала её на лестничной клетке и переобувалась в тапки. Но сегодня суббота, семь пятнадцать утра, и я опаздывала на электричку.
– Мам, ты меня не слышишь?
Рита стояла в проёме кухни. В спортивных штанах, волосы собраны в пучок на затылке, лицо заспанное. Видимо, только встала и сразу пошла на звук.
– Я звоню тебе третий раз. Ты трубку не берёшь.
Телефон лежал в боковом кармане ветровки. Я вытащила его, глянула на экран. Два пропущенных.
– Собиралась, не слышала. Ты чего в такую рань?
Она не ответила. Прошла в коридор, остановилась напротив меня, сложила руки на груди. Я застёгивала ветровку, уже понимая, что разговор будет не из приятных.
– Ты на дачу, что ли?
– На дачу.
– Мам, мы договаривались. У меня за всю неделю первый выходной. Паша в рейсе до понедельника. Ты обещала посидеть с Егоркой.
Я сняла рюкзак, поставила на табурет у двери. В рюкзаке лежали семена редиса, два пакета с удобрениями и термос с чаем. Я собирала его с вечера.
– Рит, я не обещала. Ты сказала: 'Мам, надо посидеть'. А я сказала: 'Рит, я подумаю'. Это было во вторник. В среду я звонила тебе и говорила, что в субботу еду на участок. Ты ответила: 'Ладно, что-нибудь придумаем'. Ты придумала?
Она смотрела на меня, прищурившись. Не от злости – от усталости. Рита работала бухгалтером в транспортной компании, пять дней в неделю с девяти до шести, плюс отчётный период, когда задерживалась до ночи. Паша, мой зять, трудился экспедитором в той же конторе, мотался по области. График – два через два. Обычно в выходные он был дома, но в этот раз начальник попросил подменить напарника. Паша согласился – нужны были сверхурочные, они с Ритой выплачивали ипотеку за двушку. Взяли квартиру, когда Егорке было пять. Сейчас ему девять, он в третьем классе.
Я знала, что Рита устаёт и что Паша почти не видит сына. Но сейчас Егор уже может сам разогреть завтрак, включить мультики и спокойно посидеть. Он не младенец.
– Мам, я серьёзно. У меня сил нет. Если ты сейчас уедешь, мне придётся весь день развлекать его одной. Я хотела хотя бы отоспаться.
– А ты вызови няню.
– На какие деньги? Ты знаешь, сколько сейчас няни стоят?
– Знаю. Я тридцать два года проработала учителем труда в школе. Пенсия небольшая. Из неё я плачу за свет на даче, за воду, за удобрения, за электричку туда-обратно. Няня стоит дороже.
Рита всплеснула руками.
– Ну так брось ты эту дачу! Сколько можно? Ты уже наотдыхалась, мам. Честное слово. Тебе шестьдесят три года. Ну какой редис? Давай я тебе куплю этот редис в супермаркете. Три пучка за сто рублей. Это дешевле, чем твои поездки.
Вот тут меня и переклинило. Не на слове 'брось'. Не на 'купи редис'. А на слове 'наотдыхалась'.
Я стянула ветровку, повесила её на крючок и снова взяла рюкзак.
– Рита, ты когда-нибудь видела меня отдыхающей?
Она открыла рот и закрыла.
– Ты считаешь, что я езжу на дачу отдыхать. Так вот, послушай. Я там встаю в шесть утра. Я таскаю вёдра с водой, потому что водопровода нет, только колодец. Я пропалываю грядки. Я окучиваю картошку. Я обрезаю кусты. Я белю стволы яблонь. У меня болят колени, спина, плечи. Я возвращаюсь вечером и падаю. Но я счастлива. Понимаешь? Это мой выбор. Моя жизнь. И я не собираюсь бросать её, потому что ты устала.
Она побледнела.
– Мам, я не это имела в виду.
– Ты сказала ровно то, что думаешь. Что я уже пожила, пора и честь знать. Теперь моя очередь сидеть с внуком, а свою жизнь я должна отставить в сторону.
– Ничего подобного я не говорила. Я просила посидеть один день.
– Ты просишь каждую субботу. Каждую. Ты звонишь мне в четверг и говоришь: 'Мам, Паша работает. Мам, у меня голова раскалывается. Мам, ну ты же бабушка'. Я приезжаю. Я сижу с Егоркой. Я готовлю обед. Я мою полы. Я делаю с ним уроки. Я ухожу в девять вечера и еду домой через весь город. А в воскресенье мне уже никуда не хочется. Мои выходные превратились в твои. И я так устала, что перестала чувствовать, где заканчиваешься ты и начинаюсь я.
Я замолчала. Рита тоже молчала.
В тишине стало слышно, как на кухне закипает чайник – видимо, Рита поставила его перед моим приходом и забыла выключить. Чайник закипел и отключился, и всё стихло.
– Я поеду, – сказала я. – Вернусь в воскресенье вечером. Если хочешь, привози Егорку ко мне на участок. Ему полезно. Воздух, земля, физический труд. И тебе полезно. Сменишь обстановку.
– Ты же знаешь, я не люблю дачу.
– Ты не любишь не дачу. Ты не любишь, когда что-то идёт не по твоему плану. Это разные вещи.
Я застегнула ветровку, взяла рюкзак и открыла дверь. На площадке пахло сыростью – вчера шёл дождь, и лифт, видимо, опять залило. Я спустилась пешком по лестнице, стараясь не держаться за перила – они были липкие от чьей-то газировки.
На улице пахло мокрым асфальтом и тополиными почками. Весна в этом году запоздала на две недели, и все дачники нервничали – рассада перерастала на подоконниках. Я тоже нервничала. В прошлую субботу я высадила помидоры в теплицу и теперь боялась возвратных заморозков. Каждую ночь проверяла прогноз погоды. Если ночью температура опустится ниже плюс пяти, придётся накрывать грядки спанбондом.
До станции идти пятнадцать минут. Я успевала к электричке в семь сорок две. Народу в вагоне почти не было – в такую рань дачники уже уехали, а те, кто работает в городе, ещё не проснулись. Я села у окна, поставила рюкзак на колени и закрыла глаза. В голове крутился разговор с Ритой. 'Ты уже наотдыхалась'. Интересно, откуда у неё это? Я никогда не говорила ей ничего подобного. Когда Рита заканчивала институт и родила Егора на четвёртом курсе, я взяла отпуск за свой счёт и жила у них два месяца. Паша тогда только устроился на первую работу, денег не было, Рита не могла сдать сессию. Я вставала ночью к Егорке, я стирала пелёнки, я варила каши, я сидела с ребёнком, пока она ездила по делам и на экзамены. Я не говорила: 'Ты уже наотдыхалась'. Я знала, что такое быть молодой матерью без поддержки.
Почему теперь она не знает, что такое быть пожилой женщиной с собственными желаниями?
Электричка тронулась. За окном поплыли серые панельные девятиэтажки, потом гаражи, потом лесополоса. Я смотрела на берёзы и думала, что в этом году надо наконец починить забор у дальней калитки. В прошлом году его повалило ветром, и соседка, тётя Вера, предлагала скинуться на новый штакетник. Я тогда отказалась – не было денег. Но этим летом надо сделать. Забор – это важно. Это граница. Когда она есть, все знают, где чьё.
На станции я вышла и сразу пошла по тропинке через поле. До участка – два километра. Раньше ходил автобус, но его отменили три года назад, потому что маршрут стал нерентабельным. Из-за этого дачами в нашем посёлке стали пользоваться меньше. Многие продали участки, кто-то просто забросил. Но я держалась. Я купила этот участок двадцать три года назад вместе с мужем, когда ещё работала в школе и получала копейки. Муж работал мастером на мебельной фабрике, собирал шкафы и комоды. Он и построил наш дом – одноэтажный, из бруса, с мансардой и открытой верандой. Пять лет назад человека не стало.
Я осталась одна. Сын, Андрей, живёт в соседнем регионе, работает инженером на заводе железобетонных конструкций, женат, двое детей. Приезжает раз в год, в отпуск. Рита живёт в двадцати минутах езды. Видимся каждую неделю. Телефонные звонки почти каждый день. И всё равно я осталась одна. Не в смысле одиночества, а в смысле ответственности. За дом, за участок, за яблони, которые мы сажали с мужем на десятилетие свадьбы. За кусты смородины, которые привезла свекровь из своей деревни. За колодец, который муж выкопал вручную. Никто не скажет: 'Мам, давай я тебе помогу с яблонями'. Потому что у всех свои яблони. Только у них они в супермаркете.
Участок встретил меня тишиной и запахом влажной земли. Я отперла калитку, прошла по дорожке из щебня к дому. Дом стоял крепкий, но требующий ухода. В прошлом году я перекрыла крышу – взяла кредит, наняла бригаду. Рита тогда сказала: 'Зачем ты влезла в долги? Дом всё равно старый'. Я ответила: 'Это мой дом. Я хочу, чтобы он стоял ещё тридцать лет'.
Я переоделась в рабочую одежду, которую держала в прихожей, – брюки и футболку, накинула ветровку попроще. Вышла на участок. Теплица стояла целая. Я проверила помидоры – всё в порядке, земля влажная, рассада принялась. Прошла к грядке с редисом. Взошёл. Через неделю можно будет снимать первый урожай.
Я работала до обеда. Прополола сорняки, подвязала огурцы, проверила яблони. В полдень села на лавочку у дома и открыла термос. Чай был ещё горячий.
Телефон загудел. Я думала, Рита. Но это была тётя Вера, соседка.
– Тамара, ты на участке?
– Только приехала.
– Зайди ко мне на минутку. У меня тут вопрос по штакетнику. Приходили из правления, сказали, что надо менять забор со стороны дороги. Общее собрание в следующую субботу. Ты придёшь?
– Приду, – сказала я. – А во сколько?
– В двенадцать.
– Хорошо. Вера, а ты на собрание одна пойдёшь или с сыном?
– С Серёжей, наверное. Он в отпуске, обещал помочь.
– Тогда пусть он заодно посмотрит мой забор у дальней калитки. Может, договоримся, чтобы сразу и его поменять.
– Договорились.
Я допила чай и пошла пропалывать малину. Малина у меня вдоль южного забора – четыре ряда, крупная, сладкая. В прошлом году я сварила тридцать банок варенья. Половину раздала детям и соседям, половина стоит в погребе.
К вечеру начало холодать. Я зашла в дом, затопила печь. Дом наполнился теплом и потрескиванием дров. Я достала из рюкзака пакет с бутербродами, которые сделала ещё дома, и поужинала. Потом села на диван и включила телевизор – здесь он ловил только три канала. Показывали новости. Я не слушала. Думала о Рите.
Я не злилась на неё. Вернее, злилась, но это была не холодная обида, а горькое недоумение. Как так вышло, что мой ребёнок, которого я учила уважать чужие границы, вдруг перестал видеть мои?
Когда Рита была маленькой, мы часто ездили на дачу вместе. Я брала её с собой с четырёх лет. Она играла в песочнице, которую муж сделал из старой автомобильной покрышки, помогала собирать клубнику, поливала цветы из маленькой лейки. В десять лет она сажала свои собственные бархатцы вдоль дорожки. В четырнадцать сказала: 'Мам, ну скучно же!' – и перестала ездить. Я не настаивала. Подросток имеет право на свою жизнь. Но сейчас ей тридцать шесть. И она снова пытается решать за меня, только уже не от подросткового протеста, а от взрослого эгоизма.
Или нет? Может, она действительно не понимает? Может, правда считает, что я 'отдыхаю'?
Я выключила телевизор и легла спать. За окном шумели сосны. Где-то далеко лаяла собака. Я заснула быстро.
Утром проснулась в шесть. Растопила печь, умылась холодной водой из рукомойника, позавтракала тем же, что и вчера, – бутербродами и чаем. Потом вышла на участок. Воскресенье – день полива. Я натаскала воды из колодца, полила теплицу, грядки, цветы. Потом села на корточки и начала рыхлить землю вокруг кабачков. Солнце поднималось выше, становилось тепло. Я сняла ветровку и осталась в футболке.
В десять часов зазвонил телефон. На этот раз Рита.
– Мам, ты как?
Голос осторожный. Не извиняющийся, но уже без вчерашнего напора.
– Работаю. А ты?
– Я подумала. Может, мы с Егоркой приедем?
Я выпрямилась, разминая спину.
– Приезжайте. Я как раз собиралась ставить тесто для пирогов. К обеду будут.
– Мам... – Рита замялась. – Извини меня, пожалуйста. За 'наотдыхалась'. Это я зря ляпнула.
– Это не просто слово, – сказала я. – Это то, во что ты веришь. И вот с этим надо разбираться. Приезжайте. Поговорим.
Она положила трубку. Я пошла в дом, вымыла руки и начала готовить тесто. Мука, молоко, яйца, сахар, соль, сухие дрожжи. Я замешивала тесто долго, пока оно не стало гладким и упругим. Потом поставила его подходить под полотенцем и вернулась на улицу. Нужно было ещё успеть подвязать смородину – кусты разрослись и клонились к земле под собственной тяжестью.
Рита с Егоркой приехали в начале второго. Я услышала звук машины – Пашина старая иномарка, которую он купил три года назад. Я вышла за калитку. Рита парковалась неуверенно, как всегда. За рулём она ездила нечасто, предпочитала общественный транспорт. Но сюда, в область, без машины было не добраться.
Егорка выскочил первым.
– Ба! А у тебя редиска уже выросла?
– Выросла. Пойдём покажу.
Я повела его к грядке. Он шёл босиком по траве, смешно поджимая пальцы. Рита шла сзади, оглядывая участок. Я видела, что она оценивает: новый забор, который я поставила в прошлом году со стороны дороги, ровные грядки, подвязанные яблони. Она молчала, но я чувствовала, что ей есть что сказать.
Мы пообедали в доме. Пироги получились хорошие – с капустой и яйцом. Егорка съел два и попросил третий. Рита ела медленно, запивая чаем из моей любимой кружки – белой, с синим цветком на боку.
– Мам, а ты не скучаешь здесь одна? – спросила она.
– Я не одна. У меня соседи. Тётя Вера, дядя Коля с соседнего участка. Мы общаемся.
– Но по вечерам?
– По вечерам я читаю. Или смотрю новости. Или просто сижу и думаю.
– О чём?
– О разном. О тебе. Об Андрее. О папе.
Рита поставила кружку на стол.
– Ты на меня обиделась вчера? Сильно?
– Обиделась. Но не сильно. Важнее, что ты подумала и решила приехать.
– Я не хочу, чтобы мы ссорились. Но я правда устаю.
– Я понимаю. И я не отказываюсь помогать. Я могу сидеть с Егоркой, когда тебе действительно нужно. Но я не могу делать это каждую субботу только потому, что тебе так удобно. У меня есть своя жизнь. И она не закончилась, когда вы с Андреем выросли.
– Я не знала, что для тебя это так важно. Думала, дача – просто хобби. Ну, возишься помаленьку.
– Это больше, чем хобби. Это место, где я решаю сама. Где никто не говорит мне, что делать. Где я вижу результат своего труда прямо сейчас. В школе я тридцать лет учила детей шить, готовить, строгать. Результат был отложенный. А тут я посадила семечко – и через неделю оно взошло. Это даёт силы.
Рита помолчала, потом сказала:
– А можно я посмотрю твою теплицу?
Мы вышли вместе. Я показала ей помидоры, огурцы, перцы. Рассказала, что в этом году посадила новый сорт, который посоветовала тётя Вера. Рита слушала и даже задавала вопросы. Егорка в это время гонялся за бабочками в дальнем конце участка.
Потом мы сели на лавочку у дома. Солнце клонилось к закату, но было ещё тепло. Я смотрела на свои грядки и чувствовала, как внутри отпускает вчерашнее напряжение.
– Мам, – сказала Рита негромко. – А ты могла бы приезжать к нам в будни? Хотя бы раз в неделю? В среду, например. Я прихожу с работы в шесть, Егорка уже дома, делает уроки. Ты могла бы проверять у него математику? У меня на это сил не хватает.
– В среду? По средам у меня кружок в совете ветеранов.
– А в четверг?
– В четверг могу. Если не поздно.
– Давай попробуем.
– Давай, – сказала я. – Но с одним условием. Вы с Егоркой приезжаете ко мне раз в месяц. На целый день. Без отговорок.
Рита вздохнула, но кивнула:
– Договорились.
Вечером они уехали. Я проводила их до калитки, постояла, глядя, как машина скрывается за поворотом. Потом вернулась в дом, помыла посуду, закрыла печь. Завтра с утра – последний полив, и можно собираться домой.
Я легла спать с чувством, которое не испытывала давно. Это было не облегчение. Это было что-то вроде спокойной уверенности, что я на своём месте. Что моя жизнь не стала чьим-то придатком.
Утром я собрала вещи, закрыла дом и пошла к станции. В электричке было больше народу, чем в субботу. Я села на свободное место, достала телефон. От Риты пришло сообщение: 'Мам, спасибо за вчера. Егорка сказал, что хочет научиться сажать редиску. Я пообещала, что в следующие выходные приедем. Целую'.
Я улыбнулась и убрала телефон в карман. За окном снова плыли берёзы. Только теперь они казались выше и зеленее. Или это мне так казалось, потому что мир вокруг стал на пару оттенков ярче.
Вечером я зашла в супермаркет у дома, купила молока и хлеба. В очереди передо мной стояла женщина примерно моих лет. Она держала корзинку с продуктами и громко разговаривала по телефону:
– Нет, сегодня не могу. У меня внуки. Да, опять. Привезли в пятницу, заберут в понедельник. Каждые выходные. А у меня своя жизнь вообще есть? Нет, не говорю ничего. Обидятся же.
Я вспомнила Риту. Вспомнила наш разговор. И подумала, что сегодня утром я могла бы быть этой женщиной. С одной разницей. Я сказала. И меня услышали.