Я ехал из дома в офис, когда позвонила мама:
‒ Я из больницы. Тётя Женя умерла полчаса назад.
‒ Вот как? Мне жаль, мама.
‒ Ничего. Мы к этому были готовы.
‒ Мне приехать? Тебе нужно чем-то помочь?
‒ Нет, Егорушка, ничего не нужно. Я просто сообщила.
‒ Грише звонила уже?
‒ Нет, тебе первому. Позвони брату сам, если не сложно. Хорошо?
‒ Конечно. Если что-то будет нужно…
‒ Я дам тебе знать, сынок.
Вы скажете, какая-то вялая реакция на смерть родственницы. Ну что тут скажешь? Я и мой старший брат Гриша почти не знали мамину сестру.
Тётушка Евгения никогда не воспринималась нами как часть семьи. Всю жизнь она прожила далеко, в Тюмени, куда попала по распределению после института. Она приезжала в родной город повидаться с родителями и сестрой (нашей мамой) не чаще раза в год. А после того, как бабушки и дедушки не стало, и того реже. Связь мы почти не поддерживали. Формальные поздравления с праздниками, звонки раз в полгода, вот и всё.
Выйдя на пенсию, овдовевшая к тому времени тётя решила поселиться рядом с сестрой. Детей у неё не было, никакой другой родни тоже, и она справедливо полагала, что лучше встретить старость там, где кто-то позаботится о твоих похоронах. Мы подыскали для неё хорошую просторную квартиру в центре, соответствующую её довольно строгим критериям, и она переехала.
Жила тётушка обособлено. Почти всё лето проводила за городом, где приобрела симпатичный домик под дачу. Мы встречались только на семейных праздниках. В общем, большей частью мы о ней даже не вспоминали. Она была младшей сестрой нашей мамы, отличалась крепким здоровьем, и, конечно, никто не предполагал, что нам придётся хоронить её так скоро. Однако, человек предполагает, а бог… Несколько дней назад тётя Женя, работая на своей даче, поранилась, в рану попала инфекция и… Когда она обратилась в травмпункт, было уже поздно. Заражение остановить не удалось.
Сидя за поминальным столом, мама упомянула вскользь, что недели через две заглянет к нотариусу:
‒ Мы её единственные родственники, нужно вступить в права наследства.
‒ Давай мы с Гошей напишем отказ от своих прав, чтобы ты всё унаследовала. Меньше всякой суеты будет, ‒ предложил Гриша. Я не спорил.
‒ Конечно, так проще.
‒ Так и сделаем, ‒ сказала мама. ‒ Я запишусь на приём к нотариусу, там всё оформим.
Мне же больно!
Ирина торопилась домой. Все три праздничных выходных она провела на даче — начало мая, и запланировано было столько работ… Но все ее планы полетели к чертям. Небывалый холод, морозы, снегопад потрясли всю страну — за окном удручала воистину апокалиптическая картина: иней вместо цветов на черемухе, снежные шапки на выпестованных в конце апреля грядках, трогательные, стеклянные на ощупь, погибающие тюльпаны. Ирина пыталась спасти тепличную рассаду помидоров, по собственной дурости высаженную в грунт, закрывала поникшие кустики пленкой, одеялами, какой-то лопотиной — тщетно. Опоздала — рассаде пришел неминуемый «трындец».
А самым тяжелым было — видеть растерянных птах, смотревшихся на фоне мертвого пейзажа так дико, так неестественно, будто создатель всего живого на земле внезапно сошел с ума или рассердился на неразумных своих чад и жестоко наказал их, перемешав времена года.
Ирина чуть не заплакала: ну и наказывал бы себе виноватых, птахи-то при чем? Они-то безгрешные твари. Им за что такая кара?
Обычно в весенние праздники из всех дворов доносились запахи шашлыков, играла музыка, проснувшийся от зимней спячки народ шумел и радостно гомонил, расправляя одеревеневшие, покрытые зимним жирком мышцы. То тут, то там стучали молотки, жужжали пилы. Кричали одуревшие от тепла и воли вольной ребятишки. Женщины, соскучившиеся по земле, чуть ли не носом эту землю рыли, довольные по уши — работёнки-то привалило!
А тут — мертвая тишина. Автомобили дачников, притулившись около домиков, словно брошенные клячи, жались к заборам, дремали в ожидании: когда же хозяева одумаются и вернут их в теплые городские гаражи. Валил из печных труб черный дым — грелись люди, изводя дрова охапками. Ребятишек на улицу не выпускали, и только носы пипочкой, прижавшиеся к оконному стеклу видны с улицы. В общем — уныло все. Такого Ирина за всю свою жизнь ни разу не видала, даже страшно становилось: а вдруг — все. Конец света наступил.
Едва дождалась воскресенья, залезла в простуженный автобус и отвернулась от окна. В салоне так же было тихо: дачники с каменными лицами глядели внутрь себя и ни о чем не желали разговаривать друг с другом.
Наконец-то лобастый автобус, ткнувшись в поребрик остановки, высадил пассажиров и, пыхтя, попер дальше. До дома идти еще добрую версту, с сумкой, усталой… да еще мочевой пузырь дал о себе знать. И это было ужасно некстати. Ирина припустила бегом, поругивая себя — кто ее просил выдуть почти литр кофе накануне?
Бежала, бежала, не обращая внимание на лужи, образовавшиеся вместо снежных наносов. Ругала себя последними словами. И все-таки, краем глаза поглядывала на дворы, людей, усталые от дороги автомобили.
Вот идет навстречу бабулька: согнулась в три погибели, еле-еле тащит легкую авоську (с советских времен, наверное, сохранилась) с коробкой молока. Так, рано. Еще пожить можно. Вот женщина бальзаковского возраста, лет на десять моложе Ирины, озабоченная телефонным разговором, ловко лавирует между лужами. Тоже — перелет. Время расцвета прошло, а у дамы все впереди. А вот Ира давно закончила эру влюбленностей. Лень.
И тут до Ириного слуха донесся отчаянный девчачий рев:
— Неужели ты не видишь, мне больно, и я плачу!
Что-то знакомое резануло по сердцу.