— Шатёр уже заказан. Большой, белый, на сорок персон.
Алла отставила ноутбук на дальний край стола и закрыла крышку наполовину.
В дверях кухни стояла Зинаида Петровна — в бордовом плаще поверх домашнего, хотя на улице июль и тридцать в тени. За её спиной, в коридоре дачного дома, переминался Костя. Тапочки, флисовая кофта, телефон в руке экраном вниз. Молчал.
— Какой шатёр, — сказала Алла. Не вопрос. Просто переспросила вслух, чтобы услышать самой.
— Юбилейный. Мне в августе шестьдесят пять. — Свекровь прошла в кухню, отодвинула стул, села так, будто это её стул в её доме. — Я что, не заслужила один раз в жизни по-человечески?
Алле тридцать девять. Она ведёт бухгалтерию на аутсорсе — пятнадцать ИП и три ООО, удалёнка, оклад плюс проценты, в хороший месяц выходит под двести. Костя — мастер участка на складе у маркетплейса, восемьдесят на руки, премии «когда как». Дача в Кратово, шесть соток и щитовой дом, достались Алле от деда по дарственной ещё до брака. Это важно. Это потом всплывёт.
Двенадцать лет в браке. Двое детей — Сёме одиннадцать, Ладе восемь. Зинаида Петровна не работала ни дня. Вышла за инженера в двадцать два, прожила за ним сорок лет, схоронила три года назад — и плавно переехала жить за счёт сына. Не в дом, нет. На карту.
— Мам, ну ты присядь, обсудим спокойно, — подал голос Костя.
— А что обсуждать. — Зинаида Петровна сложила руки на груди. — Я уже Гале сказала, Тамаре сказала, всем сёстрам. Ведущий будет, музыкант с синтезатором, фотограф. Как у людей. Чтоб не стыдно.
— Перед кем не стыдно? — спросила Алла.
— Перед людьми, Аллочка. Перед людьми.
Она всегда звала её «Аллочка» — с такой ласковой оттяжечкой, что хотелось проверить, не прилипло ли что к спине.
Алла открыла ноутбук обратно. На экране — таблица. Она вела семейный бюджет двенадцать лет, по столбцам, потому что иначе с Костиными «премиями когда как» концы не сходились никогда.
— Сколько стоит ваш шатёр? — спросила она, не поднимая глаз.
— Ну… — Зинаида Петровна замялась. — Шатёр сам недорого. Тысяч тридцать. Ну с обслуживанием.
— А банкет?
— Банкет по меню. Холодные закуски, горячее, торт на ярусах. Я хочу хороший торт, не из «Пятёрочки».
— Сколько, Зинаида Петровна.
Свекровь поджала губы.
— Костя посчитает. Это вы там в цифрах ваших. Я за свою жизнь ни копейки не считала, и слава богу.
— Ни копейки? — переспросила Алла.
— Чего?
— Ничего. Костя, сколько вы насчитали?
Костя положил телефон на стол. Перевернул экраном вверх, потом снова вниз.
— Ну… в районе трёхсот, — сказал он в сторону холодильника. — Может, триста пятьдесят.
В таблице у Аллы был отдельный лист, выделенный жёлтым. Назывался он «Море». Туда с февраля капало по чуть-чуть — на санаторий в Анапе, на двоих детей с мамой, путёвка с лечением, потому что у Лады второй год бронхиты один за другим, и пульмонолог прямым текстом сказал: морской воздух, соляные процедуры, минимум две недели. Накопилось сто двадцать. До нужных ста восьмидесяти не хватало шестидесяти, и эти шестьдесят должны были упасть с Костиной квартальной в начале августа.
Юбилей был тоже в августе.
— Триста пятьдесят, — повторила Алла ровно. — У нас на счету сто двадцать на Анапу. Квартальная закроет санаторий. Из чего триста пятьдесят на шатёр?
— Ну ты ж умная, — сказал Костя. — Придумаешь.
— Замечательно.
— Аллочка, — вступила свекровь медовым голосом, — ты пойми. Анапа эта ваша — она и на будущий год Анапа. А мне шестьдесят пять один раз. Я, может, до семидесяти не доживу. Сердце.
— У Лады бронхит не на будущий год. Он сейчас.
— Подышит на даче, и пройдёт! Воздух тут! Сосны! — Зинаида Петровна махнула рукой в сторону окна, за которым стояли три чахлые сосны и забор соседа. — Я вот всю жизнь без всяких санаториев, и ничего, жива.
— Вы всю жизнь без работы, — сказала Алла. — Это другое наблюдение, но тоже верное.
Костя дёрнулся.
— Алл, ну ты чего начинаешь. Это мать.
— Я по делу, — сказала Алла. — Я спрашиваю, из чего триста пятьдесят. Пока ответа нет.
Зинаида Петровна встала. Подошла к окну, постояла спиной, потом обернулась — и лицо у неё было уже другое, набравшее.
— Я для вас не пожила, — сказала она. — Я Костеньку одна тянула, когда отец в командировках. Я ему всё. А вы мне один день жалеете. Один! День! Паскуды!
Она стукнула ладонью по столу. Зазвенели чашки.
Алла не вздрогнула. Переставила свою чашку чуть левее, чтоб не свалилась.
— Кто оплачивает шатёр, — сказала она. — Это всё, что я хочу понять.
— Семья оплачивает! — выкрикнула свекровь. — Семья должна держаться! Я в эту семью сорок лет вложила!
— Вы в эту семью не вложили ни рубля, — сказала Алла. — Вы из неё берёте. Тридцать тысяч в месяц, Зинаида Петровна. Костя переводит вам тридцать с тех пор, как не стало Виктора Сергеевича. Тридцать на двенадцать — это триста шестьдесят в год. За три года — миллион восемьдесят. Вот ваша Анапа. Вот импланты, которые я себе третий год не ставлю.
Тишина.
Костя смотрел в пол.
— Какие тридцать, — пробормотал он. — Я ей… ну так, по мелочи…
— По тридцать, — сказала Алла. — Лист «Мама», тоже жёлтым. Я веду двенадцать лет. Хочешь — открою.
— Не надо ничего открывать! — Свекровь подхватила со стула сумку. — Я поняла. Я всё поняла. Жлобиха ты, Алла. Как была голодранка с дедовой развалюхи, так и осталась. Костя тебя пожалел в своё время, а ты!
— Развалюха моя, — сказала Алла. — По дарственной. Это вы тоже учтите, когда будете рассказывать сёстрам.
Зинаида Петровна вышла, хлопнув дверью. Слышно было, как зашуршал гравий — её повёз сосед, у которого «Жигули».
Костя сел напротив. Долго молчал.
— Алл. Ну она старая. Ну хочется ей. Давай как-нибудь, а? Я премию всю отдам. Я мужик, я добытчик, я разрулю.
— Премия идёт на санаторий, — сказала Алла. — Мы это решили в феврале. Вместе. Лада, лёгкие, пульмонолог.
— Да подышит она тут!
— И ты тоже. Подыши.
Она закрыла ноутбук и пошла укладывать детей.
Костя «разрулил» через неделю. Алла узнала случайно — открыла его телефон, чтобы скинуть на общую почту фото со склада для какой-то его служебной записки, и увидела в мессенджере переписку с рестораном «Старая мельница». «Договор подписал, задаток внёс, ждём ваше меню». Дата — пять дней назад.
Она открыла банковское приложение. Списание: сорок тысяч, «ООО Старая мельница, услуги общественного питания». Пять дней назад.
Сорок тысяч — это была ровно та сумма, которой не хватало до санатория. Та самая часть квартальной.
Алла села за стол и открыла лист «Море». Посмотрела на жёлтую ячейку. Сто двадцать так и стояли. Шестьдесят должны были прийти. Сорок из них уже лежали в кармане у «Старой мельницы» как невозвратный задаток.
— Интересное кино, — сказала она вслух, хотя в комнате никого не было.
Вечером она не устроила сцену. Она вообще больше ничего не сказала про шатёр. Костя ходил вокруг настороженный, ждал крика — крика не было. Он расслабился. Решил, что продавил.
В августе семья перешла на режим. Не потому что Алла сдалась — потому что задаток уплачен, договор подписан мужем, и теперь либо доплачивать остаток, либо терять сорок и позориться отменой при всей родне, которой свекровь уже раззвонила. Костя выбрал доплачивать. Тянул из общего. Алла молча смотрела, как тает столбец.
Санаторий отменили. Лада не поняла, почему море «перенесли». Сёма понял и насупился. Алла записала их в районную поликлинику на ингаляции — бесплатно, по очереди, через день, в духоте.
Импланты, как всегда, подождали.
Сам юбилей был двадцать третьего августа.
Шатёр оказался не «большой белый на сорок персон», а средний серый на двадцать пять — Костя на остатке бюджета пересогласовал по-тихому, чтоб хоть как-то свести. Музыкант с синтезатором отыграл час и уехал на другую точку. Фотографа заменили на Костиного коллегу с телефоном. Торт был на ярусах, да — два яруса, и нижний к вечеру поплыл на жаре.
Гости приехали. Сёстры, Галя, Тамара, племянники. Зинаида Петровна сидела во главе в новом платье цвета пыльной розы и принимала. Соседки шептались — не завистливо, как ей мечталось, а как-то иначе. «Серенький шатёрчик-то». «А музыкант где?» «Уехал уже». «А стол — салатики да курица, не разгуляешься». Галя отозвала Аллу в сторону и спросила тихо: «А чего так скромно-то? Зина говорила, размах будет». Алла ответила: «Бывает». И больше ничего.
Подарки сложили на отдельный столик. Зинаида Петровна весь вечер косилась на этот столик — она ждала окупаемости. Она была уверена, что родня «занесёт» и расходы хотя бы наполовину отобьются.
Вечером, когда разошлись, она вскрывала конверты на кухне. Алла мыла посуду, не оборачиваясь. Слышала, как шуршит бумага и как с каждым конвертом дыхание свекрови делается тяжелее.
Галя — три тысячи и набор полотенец. Тамара — две и коробка конфет. Племянник — кружку «Лучшей бабушке» и тысячу. Соседки — по пятьсот и пакет мятных пряников, которые в доме никто не ест.
Итого по столику — около двенадцати тысяч и гора барахла.
Потрачено — под двести шестьдесят.
— Это что? — Зинаида Петровна вышла на середину кухни с пачкой конвертов в руке. — Это они мне в благодарность за всё? Двенадцать тысяч?!
— А вы рассчитывали отбить? — спросила Алла, выключая воду.
— Я рассчитывала на уважение!
— Уважение по прайсу не идёт, — сказала Алла. — Я предупреждала. Триста пятьдесят на показ — это минус триста пятьдесят. Окупаемости у тщеславия нет.
— Ты! — Свекровь швырнула конверты на стол. — Ты во всём виновата! Ты людей настроила! Жадность твоя на всех перекинулась!
И тут пришла та сцена, ради которой Алла, в общем, и держала всё в себе целый месяц.
Костя стоял в дверях — выпивший, размякший, обиженный на весь вечер, который вышел жидким. И он встал на сторону матери, как всегда.
— Алл, — сказал он громко, при ещё не уехавшей Гале, при Тамаре в коридоре. — Ну что ты за человек. Мать раз в жизни праздник захотела, а ты ей весь вечер настроение. Бабы вечно копейки считают. Сидела бы тихо. Я тебя, между прочим, на всё готовое привёл, в эту квартиру нашу московскую.
Алла вытерла руки полотенцем. Положила его на спинку стула.
Подошла к своей сумке, висевшей на крючке у входа. Достала из бокового кармана сложенный вчетверо лист. Развернула. Положила на стол перед Костей — так, чтобы видела и Галя, и Тамара из коридора.
— Это договор с «Старой мельницей», — сказала она. — На имя Константина. Задаток сорок тысяч, внесён первого августа. Это те сорок, что были собраны Ладе на санаторий от бронхита. Ты подписал его тайком. Ты обокрал собственную дочь, чтобы мама села во главе серого шатра.
В кухне стало очень тихо. Синтезатора давно не было слышно.
— Какой санаторий, — пробормотал Костя. — Я не знал, что эти деньги…
— Лист «Море», — сказала Алла. — Ты сам в него смотрел в феврале. Сам сказал — Ладе нужно, кровь из носу.
Галя охнула в коридоре.
— Зина, — сказала она. — Так это деньги на ребёнка были? На больного?
Зинаида Петровна пошла красными пятнами от шеи вверх.
— Я не знала! — крикнула она. — Костя мне не говорил, откуда деньги! Он сказал — найдёт!
— Ты сказал маме, что «найдёшь», — повторила Алла, глядя на мужа. — И нашёл. В лёгких собственной дочери.
— Я тебе… — Костя задохнулся. — Ты при людях меня…
— А ты меня при людях только что назвал приведённой на готовое, — сказала Алла. — Я тебе тогда покажу при людях ещё кое-что. Чья это квартира московская, на которую ты меня якобы привёл.
Она достала телефон. Открыла фото — скан выписки из ЕГРН.
— Квартира куплена в браке, но за деньги от продажи дедовой второй комнаты, которая была у меня до брака, плюс мой первоначальный взнос, плюс ипотеку девять лет тяну я с этого вот ноутбука. Платёж пятьдесят две тысячи. Твоя доля в платежах за девять лет — меньше трети. Хочешь, при Гале посчитаем по месяцам?
Костя молчал. Кадык дёрнулся.
— А давай посчитаем, — сказала Алла, уже не ему, а как будто всему столу. — Тридцать тысяч в месяц маме — три года — миллион восемьдесят. Сорок тысяч задатка из детских денег. Двести с лишним на шатёр, который никто не отбил. Импланты мне — двести, не поставлены три года. Санаторий — сто восемьдесят, отменён. Сложить?
— Замолчи, — тихо сказал Костя.
— Сумма позора, — сказала Алла. — Я её знаю давно. Я её три года в столбик веду.
Зинаида Петровна вдруг повернулась к сыну.
— Костя! Ты что, действительно у ребёнка взял?! Ты мне сказал — премия! Ты мне про санаторий ни слова! Я бы! Да я бы никогда!
— Мам, ты сама орала, что заслужила! — взвился Костя. — «Паскуды, один день пожалели»! Ты сама!
— Я про деньги вообще ничего не понимаю, ты знаешь! — Свекровь схватилась за сердце. — Я за всю жизнь копейки не считала! Ты должен был думать, ты мужик!
— А ты должна была не требовать шатёр на триста тысяч, когда у нас ребёнок задыхается!
Они стояли друг против друга — мать и сын — и впервые за вечер говорили правду. Друг другу. Алла смотрела на них и молчала. Галя в коридоре тихо собирала свою сумку.
— Я поеду, Зин, — сказала Галя. — Спасибо за стол. И ты это… с детьми-то так нельзя.
Дверь за ней закрылась.
Алла сложила договор обратно вчетверо. Убрала в сумку. Сняла фартук, повесила на крючок.
— Зинаида Петровна, — сказала она спокойно. — Сосед вас довезёт. Костя, ты тоже сегодня к маме. Поговорите. У вас, я смотрю, накопилось.
— Это мой дом! — попробовал Костя.
— Это дом моего деда, — сказала Алла. — По дарственной. До брака. Можешь спросить у любого юриста — добрачное и дарёное не делится. Калитку я завтра перевешу на новый замок. Ключи оставь на тумбочке.
Она открыла приложение банка. Нашла автоплатёж «Маме — 30 000, ежемесячно, 5 число». Нажала «отменить». Подтвердила.
— С пятого сентября содержать вас будет Костя лично, из своих восьмидесяти, — сказала она. — Не из общих. Я общие закрыла.
Костя с матерью уехали в ночь на соседских «Жигулях». Алла постелила детям, проверила ингалятор, поставила телефон на зарядку.
Развелись они в октябре. Без скандала — Костя пытался, но делить было нечего: дача дарёная, квартира на ипотеке, которую тянула Алла, машина оформлена на неё. Суд оставил детей с матерью, алименты назначил исполнительным листом — Костя их платит, потому что лист, а не слова.
Зинаида Петровна сначала перебралась к Косте в съёмную однушку, которую он снял у склада. Прожили месяц. Сын работает в смену, готовить некому, тридцати тысяч на двоих с его восьмидесяти и алиментами не остаётся, она пилит, он огрызается. В ноябре свекровь переехала к сестре Тамаре в Тулу — «там и дом больше, и Тамарка добрая».
С Тамарой она не ужилась к Новому году. Тамара, как передала через общих знакомых Галя, сказала прямо: «Я тебя, Зина, кормить не нанималась, ты сорок лет за мужем как сыр в масле, а теперь ко мне со своими замашками». Юбилейный серый шатёр ей в Туле припомнили не раз — слух о провальном торжестве и детских деньгах разошёлся по всей родне. «Королеву» обсуждали все, кому не лень.
Костя позвонил Алле в декабре. Один раз. Сказал, что был неправ, что мать «совсем спятила», что он бы вернулся, и вообще зря всё это. Алла слушала молча. Когда он закончил, сказала:
— Алименты вовремя приходят. Спасибо. До свидания.
И заблокировала номер.
Импланты она поставила в январе — записалась, как только закрыла последний долг по юбилею из своих процентов. Два визита, верхняя челюсть, потом нижняя. Санаторий Ладе перенесла на февральские — путёвку взяла без всякой Костиной премии, со своих, в Кисловодск, с мамой и обоими детьми. Бронхиты у дочки к весне сошли на нет.
Галя теперь иногда пишет Алле — поздравить с праздниками, спросить про детей. Про Зинаиду Петровну сообщает скупо: сидит в Туле у Тамары на птичьих правах, считает чужие деньги, которые так и не научилась считать, когда они были своими.
Алла перевесила калитку на новый замок ещё в августе. В январе докрутила второй, на сарай, где сложила Костины удочки и зимние сапоги, которые он так и не забрал. Мало ли.
Налила себе кофе из новой машины — купила в декабре, на свои, на дедовой дарёной даче. Закрыла приложение банка и поставила телефон на зарядку.