— Мариш, ну ты же знаешь, как у нас принято. Все съезжаются к тебе, кто ж ещё потянет такой стол.
Алёна замерла с тёркой над миской салата. На рабочем столе, отодвинутом к краю, светился раскрытый ноутбук — открытая таблица бюджета, наушники сползли на шею.
За спиной, в дверном проёме кухни, маячил Денис. В флисовой кофте, с телефоном, на экране которого крутилось видео про японские катушки.
— Принято, — повторила Алёна ровно. — Ясно.
Звонила свекровь, Тамара Ивановна, на громкой связи — Алёна не выключала, руки были в зелени.
— Тридцать первого все наши соберутся, как всегда. Я Анечке сказала, она с Костиком и детьми приедет, Денискин дядя Гена с тётей Раей подтянутся. Человек двадцать наберётся. Ты уж постарайся, деточка, ты у нас хозяйка.
— Двадцать человек, — сказала Алёна. — Хорошо.
— Ну вот и умница. А то в прошлом году салаты у тебя жидковатые вышли, помнишь, Анечка ещё смеялась. В этот раз ты с душой давай.
Алёна отложила тёрку. Закрыла кран, который капал.
— С душой, — обронила она. — Замечательно.
Денис из коридора не обернулся.
Это был восьмой Новый год подряд, который семья Соколовых праздновала в их квартире. Восьмой стол на двадцать человек, восьмая закупка на сорок тысяч, восемь утренних подъёмов тридцать первого в шесть, чтобы успеть запечь, нарезать, накрыть. И восемь первых января, в которые Алёна одна выгребала из квартиры пять мешков мусора, отскребала жир с плиты и считала разбитые бокалы.
Алёне было тридцать восемь. Она вела финансовую аналитику в логистической компании, на удалёнке, оклад сто восемьдесят, плюс квартальная премия от ста до двухсот. Денис работал мастером в автосервисе, серая зарплата, по его словам «то семьдесят, то сорок, как пойдёт». По факту в общий котёл он кидал тридцать, остальное уходило на «инструмент» и «машину». Японскую катушку за сорок тысяч он купил в ноябре. Алёна тогда отложила визит к стоматологу — три импланта, двести сорок, по плану на декабрь.
Квартиру, двушку в спальном районе, они купили шесть лет назад. Первоначальный взнос — два миллиона, деньги с продажи бабушкиной однушки, оформленной на Алёну по наследству. Добрачное, личное, не делится. Ипотеку, сорок две тысячи в месяц, платила Алёна со своей карты, все семьдесят два платежа. Денис ни разу не перевёл ни рубля «на ипотеку» — он считал, что раз он мужик, то его дело машина и инструмент.
— Я мужик, я добытчик, — говорил он, когда речь заходила о деньгах. — Бабы вечно копейки считают. У меня серая зарплата, премии нестабильные, что ты ко мне лезешь.
Праздничный стол на двадцать человек тоже был «её делом». Соколовы съезжались, ели, пили, спорили о политике, разъезжались. Тамара Ивановна привозила контейнеры с разноцветными крышками — холодец, который никто не ел, и мятные пряники к чаю. Считалось, что это «вклад в стол».
Алёна разлогинилась из таблицы. Подсчёт за восемь лет она держала в голове и так. Сорок тысяч на закупку, восемь лет — триста двадцать тысяч только на еду и алкоголь для родни мужа. Без её труда, без её выходных, без её бессонницы тридцать первого.
— Дениса дай, — сказала свекровь в трубку.
Денис подошёл, взял телефон, ушёл с громкой так и не выключив — забыл.
— Мам, да всё нормально, накроет, куда денется, — буркнул он. — Она у меня хозяйственная. Чё ей, бумажки целыми днями перекладывает, а тут хоть делом займётся.
Алёна вытерла руки полотенцем. Положила его на спинку стула.
— Перекладываю, — сказала она негромко.
— Ну ты ж не на заводе, — Денис прикрыл трубку ладонью, но громкая всё писала. — Семья должна держаться. Мать важнее, у неё возраст. Что ты опять начинаешь.
— Я ничего не начинаю, — сказала Алёна. — Я считаю.
Из трубки прорвался голос Тамары Ивановны, видно, расслышала:
— Чего она там считает? Опять копейки свои? Пришла на всё готовенькое, в квартиру вашу, и ещё нос воротит! Семья — это святое, Денисочка, объясни ты ей!
Денис кивнул трубке, будто мать видела.
— Слышала? — он повернулся к Алёне. — На всё готовое тебя привёл, а ты кочевряжишься. На моей территории так не принято.
Алёна посмотрела на него. Двушка была оформлена на неё. Взнос — её бабушкин. Ипотека — с её карты. «Его территория» состояла из дивана, флисовой кофты и катушки за сорок тысяч.
— На твоей территории, — повторила она. — Интересное кино.
Она села за ноутбук. Открыла приложение банка.
— Денис, — сказала она ровно. — Давай посчитаем. Стол на двадцать человек — сорок тысяч. Это раз в год. Восемь лет — триста двадцать. Сколько из этого внёс ты?
— Я мужик, я не считаю по копейкам, — Денис махнул рукой.
— Ноль, — сказала Алёна. — Я внесла триста двадцать. Это раз. Ипотека сорок две, семьдесят два платежа. Три миллиона двадцать четыре тысячи. С моей карты. Сколько твоих?
— Ну ты опять за своё, — Денис нахмурился. — Я ж на машину, на инструмент, без машины я как без рук.
— Катушка сорок тысяч, — сказала Алёна. — В ноябре. А мне на импланты двести сорок нет уже год. Где деньги, Денис?
Денис покраснел шеей под воротником флиски.
— Бабы вечно копейки считают, — пробормотал он в третий раз, но уже тише.
— Триста двадцать плюс три миллиона. Это всё моё, — сказала Алёна. — Твоё — катушка.
В трубке Тамара Ивановна возмущённо засопела:
— Денисочка, что она тебе там устраивает? Скандал на пустом месте! Жлобиха какая, я всегда говорила! Тридцать первого все приедут, и точка, не порть нам праздник, милочка!
— Слышишь, мать сказала — все приедут, — Денис положил телефон на стол, громкая всё ещё работала. — Готовь стол. И не выпендривайся. Куда ты денешься-то. Будешь как миленькая накрывать, как восемь лет накрывала.
— Как миленькая, — повторила Алёна. — Хорошо.
Она не повысила голос ни разу. Денис, кажется, решил, что победил, и ушёл обратно к дивану.
Алёна осталась за ноутбуком. Открыла календарь. До тридцать первого было одиннадцать дней.
На следующее утро Денис уехал в сервис. Алёна позвонила своим родителям, в Калугу. Договорилась, что приедет к ним на праздники — мама обрадовалась, она восемь лет звала, и восемь лет Алёна отвечала «не могу, у нас Соколовы».
Потом она позвонила стоматологу. Записалась на двадцать девятое декабря — снимок, план лечения, первый имплант. Двести сорок тысяч лежали на её отдельном счёте, нетронутые. Премия за четвёртый квартал упала двадцать пятого — сто восемьдесят. Она перевела двести сорок на лечение, оставшееся не тронула.
Двадцать восьмого Алёна собрала сумку. Не скандалила, не объявляла. Сложила вещи, документы, ноутбук, зарядки. Сумку поставила в шкаф, за зимние куртки.
Тридцатого вечером Денис заглянул на кухню.
— Ну чё, закупилась? Завтра пораньше встанешь, индейку надо часов в семь ставить.
— Индейку, — сказала Алёна. — Ясно.
— Мать звонила, говорит, чтоб салатов в этот раз побольше. И холодец её поставь на видное место.
— Поставлю, — сказала Алёна.
Денис довольно кивнул и ушёл смотреть рыбалку.
Тридцать первого Алёна встала в шесть. Денис ещё спал. Она оделась, достала сумку из-за курток, надела пальто. На столе оставила лист.
«Денис. Я уехала к родителям в Калугу на праздники. Холодильник пустой — ничего не закупала. Ключи запасные у соседки баб Любы, она откроет, если кто приедет. Стол накрывать некому. Импланты поставила, спасибо за катушку — теперь видно, кто что считает. С Новым годом. Алёна».
Связку ключей с брелоком-логистической фурой она положила рядом с запиской. Свои ключи — в карман. Вызвала такси на вокзал.
В девять утра позвонил Денис. Алёна была уже в поезде. Ответила.
— Ты где?! — заорал он. — Какая Калуга?! Все ж через двенадцать часов приедут! Кто стол накрывать будет?!
— Ты, — сказала Алёна. — И мать. Семья же должна держаться.
— Ты совсем сдурела?! Мать сейчас будет, дядя Гена едет!
— Замечательно, — сказала Алёна. — Контейнеры с холодцом у Тамары Ивановны свои, она привезёт. А магазины до шести работают. Успеете.
— Да я тебя!.. — Денис задохнулся. — Куда ты денешься после такого?! Приползёшь как миленькая!
— Не приползу, — сказала Алёна. — Квартира оформлена на меня, взнос бабушкин, ипотеку плачу я. Это раз. А накрывать на двадцать человек я больше не нанималась. Это два.
В трубке прорезался голос Тамары Ивановны — она, видно, уже приехала.
— Что значит уехала?! Денисочка, как уехала?! А стол?! А гости?! Вертихвостка, паскуда, бросила семью в праздник!
— С Новым годом, Тамара Ивановна, — сказала Алёна и положила трубку.
Заблокировала оба номера. Поставила телефон на зарядку. За окном поезда тянулись заснеженные поля. До Калуги было два часа.
Прошло три недели.
Что было тридцать первого, Алёна узнала от Ани, золовки, — та написала сама, неожиданно. Тамара Ивановна с Денисом до шести вечера метались по закрывающимся магазинам, накупили готовых салатов из «Пятёрочки» и пельменей. Двадцать человек приехали к голому столу. Дядя Гена сказал вслух, что в жизни такого позора не видел. Холодец Тамары Ивановны был единственным домашним блюдом. Гости разъехались к полуночи, не дождавшись курантов. Денис с матерью мыли посуду за двадцатью персонами до четырёх утра.
«Алён, я тебе честно скажу, — писала Аня. — Я сама восемь лет смотрела, как ты пашешь, и молчала, дура. Денис с мамой теперь всем рассказывают, какая ты бессовестная. А я им сказала — сами восемь лет на готовенькое ездили. Поругалась с мамой вусмерть. Если что — я на твоей стороне».
Денис звонил с чужого номера на четвёртый день. Алёна сняла, услышала голос, сказала:
— Если про квартиру — она моя, добрачный взнос, выписка есть. Если про развод — я подала заявление двенадцатого. Если просто поговорить — мне некогда.
И отключилась. Этот номер тоже заблокировала.
Тамара Ивановна, как писала Аня, обиделась насмерть и теперь живёт у Дениса — он съехал из двушки в съёмную однушку за тридцать пять, потому что в квартиру Алёны его пускать перестали. Платить тридцать пять с серой зарплаты «то семьдесят, то сорок» оказалось тяжело. Катушку, по слухам, он продал.
Алёна вернулась из Калуги пятого января. Поставила импланты — два уже стоят, третий в феврале. Развод назначили на конец месяца, делить нечего: квартира её добрачная, машина Дениса записана на него, долгов общих нет. Премию за квартал она потратила на себя — записалась на курс по финансовому моделированию и купила новую кофемашину взамен той, что восемь лет варила кофе на двадцать гостей.
Аня заходит теперь в гости сама, без матери и брата. Приносит вино, не контейнеры. Сидят вдвоём на кухне, где больше никто не накрывает на двадцать человек. Баб Люба запасные ключи вернула в тот же вечер тридцать первого — сказала, что чужую родню в квартиру пускать не будет, своих хватает.
Замок в квартире Алёна сменила в первую же неделю. Старые ключи с брелоком-фурой так и остались лежать на столе у Дениса, в съёмной однушке.
Алёна налила себе кофе из новой машины. На своей кухне. В своей квартире. На своей, добрачной.