Проснулась я от того, что кто-то тряс меня за плечо. За окном было ещё темно, только на востоке брезжила бледная полоска, обещающая скорый рассвет. Мама стояла надо мной.
— Мааам! Ты чего? — прошептала я, протирая глаза.
— Там Коля пришел, — ответила она серьёзно — Говорит, что вы на рыбалку с ним договорились в пять. Уже без двадцати.
Я вскочила, натянула шорты футболку, сунула ноги в резиновые сапоги. На веранде было прохладно, пахло утренней сыростью и мятой — Светка вчера нарвала букет и оставила в кружке с водой.
Коля уже стоял у крыльца и держал в руках удочки и ведро.
— Червяки? — спросила я, заглядывая в ведёрко.
— В огороде накопал, — Коля кивнул. — Там их целая куча, жирные такие, розовые.
— Хорошие, — похвалила я. — На таких и щука клюнет.
— Я вчера копал, а Оксанка мне анекдот рассказала. «Маленький червячок спрашивает мать: «Мама, мама, а где наш папа?» «Ушел с мужиками на рыбалку, сынок». Смешно, правда?
Я засмеялась, хоть мне и жалко было червяков, но без них на рыбалке никак.
Мы вышли на улицу. Деревня спала. Ни лая собак, ни крика петухов — только тишина, густая, как кисель, и рассветное небо на горизонте. Река ждала нас.
До моста мы добрались за десять минут. Тобол в этом году разлился сильно — вода поднялась выше обычного, доходила почти до самого настила. Ивы на берегу торчали из воды по самую середину стволов, будто росли прямо в реке. Мост старенький, скрипучий, но крепкий — его каждую весну топило половодьем, а к июню он снова показывался из воды, готовый служить рыбакам до следующего разлива.
— Ну что, городской, — я положила удочки на перила, — смотри и учись.
Мы выбрали место у самого края, где вода чуть закручивалась воронками — там, по словам отца, щука любила стоять в засаде. Я достала червей, насадила на крючок, показала Коле.
— Смотри, как я делаю. Не надо насаживать пучком, как некоторые. Один червяк, но так, чтобы он весь крючок закрыл. И жало должно быть спрятано, тогда рыба не почует подвоха.
— А если порвётся? — спросил Коля, морщась от вида извивающегося червяка.
— Не порвётся, если правильно насадить, — я закинула удочку. Поплавок плюхнулся в воду, покачнулся и замер.
— Теперь жди, — сказала я. — Рыба — она терпение любит.
Мы сидели рядом, плечо к плечу, и тихонько разговаривали, чтобы не распугать рыбу. Коля оказался учеником прилежным — слушал, кивал, запоминал. Даже червяка насадил почти правильно, хотя и поморщился.
— Не брезгуй, — усмехнулась я. — На червяка щука идёт лучше, чем на хлеб.
— А ты откуда всё это знаешь? — спросил он, аккуратно забрасывая удочку.
— А я с пелёнок с удочкой, — ответила я, и в голосе моём прозвучала гордость. — Деда Миша меня научил. Он у меня рыбак — первый в Суерке. Помню, как маленькую брал с собой на ночную рыбалку. Сидим, костёр горит, комары кусают, а я смотрю на поплавок и не дышу. Потом дёрг — и вытаскиваю окуня. Дед тогда говорил: «Настоящая рыбачка растёт».
— А папа твой? — спросил Коля. — Он тоже рыбачит?
— Папа — профессионал, — я немного помолчала. — Он не удочкой, он сетями да «мордами» рыбачит. Такие ловушки из проволоки делает — загляденье. Поставит в реке, а утром идёт проверять — там и щука, и окунь, и подлещик. Иногда по два-три ведра приносит.
— А вы столько съедаете?
— Куда там! — я засмеялась. — Мама продаёт. У нас постоянные покупатели есть. А если не продаётся, курам варим, а еще солим, сушим. Видел, у нас во дворе верёвки натянуты? На них — караси висят, как флажки. Мы с девчонками идём гулять, надерём с верёвки несколько штук — вот тебе и лакомство, не хуже семечек.
Коля улыбнулся, но промолчал. Он смотрел на поплавок, который чуть покачивался на воде.
— А почему ловушки «мордами» называют? — спросил он через минуту.
— Потому что они похожи на морду, — объяснила я. — Спереди — широкое горло, чтобы рыба заходила, а сзади — конус, из которого она уже не вылезет. Хитрость вековая.
Я замолчала, вспоминая, как отец учил меня вязать сети. Я тогда была маленькой, пальцы не слушались, нитки путались. А отец сидел рядом, терпеливо распутывал узлы и говорил: «Не торопись. Рыбалка — она не только улов. Она — разговор с рекой».
Я тогда не понимала, что значит «разговор с рекой». А сейчас, глядя на Тобол, который переливался под первыми лучами солнца, начинала догадываться.
Поплавок дёрнулся. Я напряглась, но тянуть удочку не стала — надо было подождать, пока рыба заглотит наживку. Ещё дёрг, сильнее, а потом поплавок резко ушёл под воду.
— Смотри! — крикнула я, дёргая удочку вверх.
Леска натянулась струной, удилище согнулось дугой. Рыба билась, пыталась уйти, но я держала крепко. Коля смотрел, открыв рот.
— Подсачивай! — крикнула я, и Коля, спохватившись, сунул сачок в воду.
Через минуту на мосту лежала щучка — небольшая, сантиметров двадцать пять, но упитанная, с зелёной спиной и пятнистыми боками.
— Щурогайка, — сказала я довольно. — Молодая ещё, но злая. Такая не то что на червя ловится, а и на пустой крючок может?
— Как это — на пустой? — Коля удивился.
— А вот так. Папа однажды пошутил, что щурогайку и на голый крючок поймать можно. Я не поверила, пошла проверять. Взяла удочку, червей не взяла, прикормку не взяла. Закинула пустой крючок — и жду.
— И что?
— И ничего, — я засмеялась. — Час ждала — ноль. Мальчишки на мотоцикле проезжали, спрашивают: «На что ловишь?» — «На голый крючок». Они как засмеются, аж с моста чуть не свалились.
— А потом?
— А потом клюнуло, — я развела руками. — Вытащила такую же щурогайку, почти полметра. Пацаны рты раскрыли, отъехали молча. Вот тебе и голый крючок.
Коля покачал головой, но улыбался. Он уже насаживал червяка, стараясь повторять мои движения. Я смотрела на его руки — неумелые, но старательные, — и внутри разливалась гордость учителя.
— А что ты с пойманной рыбой делаешь? — спросил он, закидывая удочку.
— Раньше домой несла, — ответила я. — Мама ругалась, что чистить много. А теперь — кому оставляю, кому кошкам отдаю. Их у нас вон сколько — свои, соседские, Марадонина Машка приходит.
Мы замолчали. Солнце встало уже по-настоящему, и река заискрилась тысячами бликов. Где-то вдалеке закричал петух, залаяла собака — деревня просыпалась. А мы сидели на мосту, два рыбака, и слушали, как вода ласково плещется о сваи.
Поплавок Коли дёрнулся, потом ещё раз. Он напрягся, но не торопился — запомнил урок.
— Тяни! — скомандовала я.
Он подсек. Леска натянулась, и через минуту на мосту бился небольшой окунь — полосатый, с красными плавниками, красивый.
— Поймал! — закричал Коля, и голос его звенел от счастья.
— Молодец, — я улыбнулась. — Первый окунь — не последний.
Рыба клевала так, что мы не успевали перезабрасывать удочки. Коля уже освоился и таскал окуней одного за другим, я же сосредоточилась на щуках — они брали реже, но крупнее. Солнце поднялось уже довольно высоко, и вода в реке засверкала так, что больно было смотреть. Мы сидели до восьми утра. Наловили приличное ведёрко — семь щучек и с десяток окуней. Коля гордо нёс улов, я — удочки и сачок.
— Знаешь, — сказал он, когда мы подходили к моему дому, — а мне понравилось.
— Что? — спросила я.
— Всё, — он кивнул на реку, на мост, на ведро с рыбой. — Вставать рано, сидеть тихо, ждать. И когда клюёт — это как подарок.
— Рыбалка — это терпение, — ответила я. — Дед так говорил.
— Умный у тебя дед, — сказал Коля. — А я вот всё думал раньше, что девчонки не рыбачат — спросил он, и в голосе его прозвучало искреннее любопытство.
— А что, девчонкам нельзя? — я прищурилась.
— Не то чтобы нельзя... — он замялся.
— Можно, — твёрдо сказала я. — И даже нужно. Рыбалка — она не мужское и не женское. Она — человеческое. Умение ждать, радоваться. И не жадничать.
Коля задумался. Молчал всю дорогу до дома, а когда мы поставили ведро на крыльцо, вдруг сказал:
— Ты права. Рыбалка — это как жизнь.
— Как жизнь? — я удивилась.
— Ну да. Сидишь, ждёшь. Иногда пусто, иногда клюёт. А если повезёт — вытянешь большую рыбину, которую никто не ждал.
Я хотела засмеяться, но не стала. Потому что в его словах была правда. Рыбалка и правда была похожа на жизнь. Только жизнь — длиннее. И терпения в ней нужно побольше.
— Ладно, философ, — я хлопнула его по плечу. — Пошли рыбу чистить. Мама сказала: кто поймал — тот и чистит.
— Но я же... — начал Коля.
— Ты тоже поймал, — перебила я. — Так что не отлынивай.
Мы сели на крыльце с ножами и принялись за работу. Чешуя летела во все стороны, пахло рекой и свежей рыбой. Коля морщился, но не жаловался. Только спросил:
— А тебе не жалко их?
— Кого? — не поняла я.
— Рыбу. Она же живая была.
Я задумалась. Странный вопрос для деревенской девочки. Мы привыкли, что рыба — это еда. Что корова даёт молоко, куры — яйца, а рыба — уху. Но Коля смотрел серьёзно, и я поняла — ему правда важно.
— Жалко, — сказала я честно. — Но так устроен мир. Одни едят других, чтобы жить. А мы просто часть этого круга. Мы не жестокие, мы — благодарные.
— Благодарные? — переспросил он.
— Ну да. Рыбу поймали — спасибо реке. Дров нарубили — спасибо лесу. Так меня дед учил.
И мы продолжили чистить рыбу. Молча. И в этом молчании было что-то важное, то, что не выскажешь словами. Как на рыбалке, на мосту, где вода тихо плещется о сваи, а ты сидишь и ждёшь. Не улова — счастья. Которое, как щука, иногда приходит на голый крючок, когда уже не ждёшь.
***
Рыбу мы почистили быстро. Мама, увидев наше ведро, только руками развела:
— Ого! Теперь ухи на всю неделю. Оля, сходи к бабе Наде, отнеси щучку. И Марадоне пару окуньков, он вчера жаловался, что давно свежей рыбкой не баловался.
Я сложила гостинцы в пакет и побежала разносить. Коля увязался следом. Марадона, когда мы постучали к нему в калитку, вышел на крыльцо в одних трусах и майке-алкоголичке, но ничуть не смутился.
— О, рыболовы! — обрадовался он, принимая окуней. — Сейчас зажарю, с картошечкой — пальчики оближешь. Заходите чай пить.
— Нет, нам ещё на речку надо, — отказалась я.
— Ну, идите, — он подмигнул. — Только смотрите, на глубину не лезьте. Вода в этом году поднялась сильно, под водой коряги, не видно.
— Мы осторожно, — пообещал Коля.
Мы собрали подруг быстро — Наташка и Ритка сами вышли на улицу, едва увидели, что мы с удочками куда-то ходили. Оксана прибежала чуть позже, с полотенцем под мышкой. Светка тоже увязалась, хоть я и говорила ей, что вода ещё холодная.
На Тобол мы пришли уже к десяти. Солнце стояло высоко, и вода, которая утром казалась тёмной и холодной, теперь искрилась и обещала тепло. Мост, где мы рыбачили, остался в стороне — мы пошли на нашу «дикую» купалку, туда, где берег крутой, ивы растут прямо из воды, а под корнями — омуты, в которых любит прятаться щука.
Обычно здесь был песчаный пляж, но теперь вода поднялась почти до самых стволов старых ив. Деревья торчали из реки, как часовые, их длинные ветви клонились к воде, касаясь её кончиками листьев.
— Как в джунглях, — сказал Коля, оглядываясь.
— Ага, — кивнула я. — Сейчас будем как обезьяны на лианах качаться.
Мы скинули одежду на траву, оставшись в купальниках. Вода оказалась прохладной, но не ледяной — тёплая у самого берега, где её прогрело солнцем. Дальше, где начиналась глубина, чувствовалась холодная струя — там, видно, били ключи.
— Осторожно! — крикнула я Светке, которая уже забежала по колено. — Глубже не лезь!
— Я умею плавать, — обиделась она.
— Умеешь, но дна не видно, — отрезала я. — Держись ближе к берегу.
Мальчишки с нашей улицы уже вовсю плескались у ив. Они забирались на нижние ветки, раскачивались и прыгали в воду с криком: «Щучкой! Солдатиком! Бомбочкой!» Брызги летели во все стороны, а мы, девчонки, устроились на толстых сучьях, которые нависали над водой почти горизонтально.
— Мы как русалки, на ветвях сидим — сказала Ритка, свешивая ноги в воду.
— Русалки — они в прудах живут, а мы в реке, — поправила Оксана. — Мы — наяды.
— Какая разница? — засмеялась Наташка. — Главное — красиво сидеть и на парней смотреть.
Мы сидели на ветках, болтали ногами, а вода тихо плескалась о стволы ив. Солнце пробивалось сквозь листву, оставляя на наших головах и плечах золотые, дрожащие пятна. Я смотрела на Колю, который, раздевшись до плавок, неловко залезал на соседнюю иву, пытаясь удержать равновесие.
— Не упадёшь? — крикнула я.
— Посмотрим, — ответил он, и в голосе его звучало сомнение.
Он всё-таки забрался на сук, сел верхом, обхватив ствол ногами. Со стороны это выглядело смешно, но я не смеялась. Он старался.
— Прыгай! — крикнул кто-то снизу.
Коля посмотрел на воду, потом на меня, потом снова на воду.
— Прыгай, не бойся! — закричала Светка, которая уже стояла по пояс в воде и подбадривала его.
Он оттолкнулся. Неуклюже, с криком, который больше походил на испуг, чем на боевой клич. Шлёпнулся в воду, подняв фонтан брызг. Вынырнул, фыркая, отплёвываясь.
— Не утонул? — спросила я, сползая с ветки.
— Вроде нет, — он улыбнулся, откидывая мокрые волосы со лба.
Мы плавали до обеда. Ныряли, стараясь достать со дна раковины перловиц — их у нас называли «зубатками» за толстые, морщинистые створки. Вода была мутноватой, и раковины приходилось искать наощупь, пальцами ног. Светка первая наткнулась на что-то твёрдое, нырнула и вынырнула с ракушкой в руках.
— Смотрите, какая здоровенная! — закричала она.
Мы бросились к ней, хватая раковины, соревнуясь, кто больше найдёт. Коля, городской, сначала не понимал, зачем нам эти моллюски.
— Они же несъедобные, — сказал он, рассматривая тёмную, в наростах, створку.
— А мы проверим, — ответила Наташка. — На костре поджарим.
— В войну их ели, — добавила Ритка. — Когда голодно было.
— Мы же вроде не голодаем, — заметил Коля.
— Зато интересно, — ответила я. — Это как игра. Мы — робинзоны, выживаем на необитаемом острове.
Собрав раковины, мы вылезли на берег, нашли старые камни и сложили из них подобие очага. Коля натаскал сухих веток, я достала из кармана спички. Развели костёр.
Перловицы шипели на углях, раковины раскрывались, из них вытекала мутноватая жидкость, пахло тиной и чем-то болотным.
— Это точно есть можно? Воняет как-то. Бе! — спросила Светка с сомнением.
— Сейчас узнаем, — я поддела палкой одну раковину, достала моллюска. Он был жёстким, почти резиновым, и пахло от него не очень.
— Фу, — сказала Оксана, попробовав.
— Зато своя еда, — ответила я. — Сами нашли, сами приготовили. Не каждый так может.
Мы жевали моллюсков, морщились, но ели. Потому что это была часть игры. Часть нашей свободы. Мы не хотели домой, где родители загоняют на прополку или заставляют мыть посуду. Здесь, на берегу, мы были сами себе хозяева.
— А я знаю, что ещё можно есть, — сказала Наташка, оглядываясь по сторонам. — Тут на пустыре манжетка растёт. У неё семена, калачики.
— И стебли у борщевика, — добавила Рита. — ПУчки, их жевать можно, они вкусные.
Мы разбрелись по берегу, собирая «подножный корм». Калачики оказались сладковатыми, похожими на сырые орехи. ПУчки — кислыми, терпкими, они приятно хрустели на зубах.
— Как на пикнике, — сказал Коля, жуя стебель борщевика. — Только продукты сами находишь.
— Это же здорово, — ответила я. — Когда не надо в магазин, не надо денег. Всё растёт под ногами — бери и ешь.
Мы сидели на берегу, жевали калачики, смотрели на реку. Солнце уже начало клониться к закату, и вода стала тёмной, почти чёрной, только на середине реки горела золотая дорожка.
— Оль, а что, правда, что мальчишки яйца птичьи собирают? — спросила Светка, прижимаясь ко мне плечом.
— Правда, — ответила я. — Но мы так не делаем. Птицам тяжело, у них птенцы могли бы быть.
— Мне тоже их жалко, — Светка вздохнула.
— Поэтому мы и не берём, — сказала я. — Мы не жадные. Мы берём только то, что природа отдаёт сама. Ракушки, траву, цветы. А гнёзда трогать нельзя.
Мы замолчали. Коля сидел рядом, обхватив колени руками. Я украдкой посмотрела на него — лицо спокойное, задумчивое. Не знаю, о чём он думал. Может, о городе, где нет ни реки, ни ракушек, ни калачиков. А может, о нас. О том, как странно мы живём — едим моллюсков с костра, жуём стебли, собираем цветы. И не потому, что голодно. А потому, что это — наша свобода. Маленькая, глупая, но наша.
Это 8 глава в романе "Лето перемен"
Как найти и прочитать все мои книги смотрите здесь