Воздух в Зале Предстояния мгновенно налился густым запахом жжёного мяса, и с силой ударил в ноздри, заставляя лёгкие болезненно сжаться. Вейн всё ещё стоял на ногах, хотя жизнь уже окончательно покинула закованное в броню тело. Его правая рука судорожно дёрнулась. Широкие пальцы слепо сграбастали пустоту там, где секунду назад покоилась рукоять его дорогого оружия. Левая кисть неуверенно поднялась к подбородку. Аврелия небрежно разжала тонкие пальцы. Она отпустила широкое запястье архимилитанта. Мужчина словно безвольная марионетка, осел на колени. Он грузно задел плечом край полированного стола. Серебряный ларец отозвался тонким, дребезжащим звоном, на мгновение разорвавшим тишину зала. Затем массивность медленно завалилась на бок.
И больше не шевелилась.
Интересно, успел ли он вообще осознать, чья именно рука нажала на спуск, или разрушенный мозг сгорел раньше, чем нервные окончания передали факт вероломного предательства? Я неотрывно сверлил взглядом тонкую струйку сизого дыма, медленно вьющуюся над простреленным теменем командира. Ведь секунду назад этот человек хрипло отдавал приказы — намертво держал ситуацию за горло, не давая обезумевшей толпе сорваться в тотальную панику. И вот теперь он мёртв. Его прикончили лёгким, мимолётным движением руки той самой женщины, кому он торжественно клялся служить до последнего вдоха. Гнетущий полумрак помещения внезапно сделался физически невыносимым и липким. Фиолетовый отблеск от ветвящейся трещины у нижней ступени мертвенно застыл на широком, остекленевшем зрачке лежащего навзничь Вейна.
По моей спине пробежал склизкий холодок.
Аврелия даже перчатку не замарала. Густая кровь упавшего брызнула лишь на самый край её изящного рукава — влажное тёмное на матовом тёмном, зрительному нерву совершенно не за что зацепиться. Лазпистолет она уже опустила стволом вниз. Оружие свободно, без малейшего напряжения покоилось у самого бедра. Она разглядывала неподвижного архимилитанта с тем особенным, гадливым сожалением, с каким строгий гуверенёр взирает на высеченного розгами воспитанника.
А дамочка-то с зажигательным темпераментом! Но встречаться и даже приближаться, пожалуй, не стоит…
И тут лязгнули затворы.
Охранники вскинули стволы с пугающей, вымуштрованной до автоматизма синхронностью. Металлический щелчок взводимого оружия больно резанул по натянутым барабанным перепонкам.
— Регент… — конвульсивно дёрнул кадыком перекрывавший боковой проход солдат. — Она… убила архимилитанта!
Голос парня сорвался. Взлетел до петушиного, постыдного всхлипа. Тыльная сторона ладони нервно растёрла липкую слюну по бледному подбородку.
Второй гвардеец рванул лазвинтовку к плечу. Ствол почему-то тут же клюнул вниз, слепо упёршись в каменные плиты пола. Пальцы солдата заскользили по ребристому цевью.
— Миледи… отойдите… — парень мелко затряс головой. — Нет… стойте! От стола-то отойдите! Куда…
Служба, намертво въевшаяся в спинной мозг, слепо требовала прикрыть наместницу собственным телом, хотя воспалённый рассудок уже чётко фиксировал дымящийся труп командира у её дорогих сапог. Третий боец действовал куда профессиональнее. Тяжёлый приклад намертво впечатался в плечевую впадину. Мушка замерла точно на груди Аврелии. Белеющий от напряжения палец уверенно лёг на скобу.
— Ствол… на пол. — Голос бойца вибрировал от адреналина. — Кладите. Медленно… я кому сказал!
— Не дурить… — сухо бросил Серафим. — Оружие всем опустить. Люди кругом.
Он замер вполоборота к ступеням. Массивный пистолет в правой руке не дрожал. Идеальная позиция контроля — в узком секторе обстрела находились и застывшая у ларца Аврелия, и нижняя ступень, и мечущиеся бойцы у выхода.
— Один выстрел через толпу, придурки. — Серафим чуть повёл плечом. — Десяток своих же положите. Потом… разберёмся.
Третий стрелок дёрнулся влево. Он упрямо ловил линию огня между мечущимися прихожанами. Перед прицелом ствола выросла широкая спина клерика с раскачивающимся кадилом. Затем мелькнула с перекошенным животным ужасом лицом женщина с подносом. Писарь исступлённо прижимал к животу пухлую кожаную папку. Церемониймейстер трясущимися руками мерзко комкал свою тяжёлую серебряную цепь. Второй гвардеец волок мычащего раненого к каменной арке. Голову он при этом вывернул, не сводя расширенного взгляда с фигуры застывшей Аврелии.
Понятно, к чему всё это катится, — внутри тяжело поднялась горячая волна. Всякий фронтовой санитар прекрасно знает эту кровавую арифметику — после первого попадания из лазгана в паникующей давке разорванные куски плоти приходится долго сгребать в мешки. А потом ползать на коленях, мрачно вычисляя, у кого из обугленных обрубков изначально присутствовала грудная клетка. За время бесконечной мясорубки на Двенадцатом Редуте я насмотрелся на такое с избытком, чтобы понимать подлинную цену одного дрогнувшего пальца. Лазвинтовка в чистом поле — это лишь дальнобойное и точное оружие. В каменном мешке замкнутого пространства она мгновенно превращается в орудие неизбирательной аннигиляции. Сфокусированный квантовый пучок не оставляет чистых, хирургических отверстий, как наивно привыкли полагать гражданские. На дистанции в несколько шагов луч моментально доводит внутриполостные жидкости организма до температуры кипения. Я лично наблюдал, как точное попадание в живот превращало человеческие кишки в перегретый пар, а мгновенно расширяющийся газ с влажным хрустом выламывал обугленные рёбра наружу.
Если этот парень сейчас надавит на спусковой крючок, луч лазера прожжёт леди-регента навылет.
Но безжалостная физика выстрела на этом не остановится. Испепелив тело Аврелии, луч прошьёт всех замерших позади неё людей, врежется в роккритовую стену и брызнет во все стороны. Капли расплавленного камня накроют всех в зоне поражения. В торжественном полумраке зала термооптическая вспышка временно лишит толпу зрения. Начнётся слепая, визжащая давка. Люди повалятся на скользкие каменные ступени. Будут с хрустом ломать себе шеи и с чавканьем втаптывать упавших в гранитные плиты забитого телами прохода.
Ясно, что охваченный гневом гвардеец действительно прикидывает единственно верную траекторию огня. Весь этот жуткий расчёт пролетел в моём гудящем мозгу гораздо быстрее, чем сердце успело сделать очередной удар. Палец гвардейца всё ещё лежал на металле спусковой скобы.
Я стиснул зубы и вперился немигающим взглядом в подрагивающий на весу чёрный ствол. Плата за немедленное отмщение выходила чудовищно неподъёмной.
— Всех… в боковой коридор! — рявкнул боец, пятясь спиной к выходу и наконец опустил лазвинтовку. — Служителей… всех гоните! Писарей… да раненых тащите скорее!
— Архимилитант… — жалко заблеял из-за его плеча писарь, роняя под ноги листы. — Он же…
Солдат с размаху впечатал тяжёлую ладонь в тщедушное плечо клерка. Писарь жалобно охнул и судорожно присел.
— Труп он, — хрипло выплюнул гвардеец. — Мёртвый. А ты-то пока дышишь! Начинай соображать уже и перебирай ногами быстрее, если сдохнуть тут не хочешь. Выберемся — тогда и наставишь свои печати. Тогда и порыдаешь над своими грустными формулярами.
Служитель вцепился в пухлую кожаную папку. Он мелко, по-крабьи засеменил прочь от разгорающегося конфликта и мёртвого командира. Его сбитые каблуки застучали по холодному роккриту. Звук сухо раскатился, ударил в стены и начал свободно гулять под высокими каменными сводами.
У самой нижней ступени лестницы, ведущей в Зал Саркофага фиолетовое свечение внезапно налилось больной яркостью. Густая световая полоса плотоядно поползла вверх по шероховатому краю роккритовой плиты. Она жадно лизнула тяжёлый армейский сапог Серафима. От толстой подошвы немедленно с шипением повалил вонючий дым.
Серафим лишь брезгливо переставил ногу.
Но он не отступил ни на дюйм. Мужчина каменным изваянием застыл на стыке широкой лестницы и главного зала, намертво блокируя проход.
Тактический контроль, мать его.
— Термальный фон… ползёт вверх, — механический скрежет вокабулятора Ферра Вольта резанул слух. — Критическая отметка пройдена. Мы на самом пределе.
Эдна даже не повела широким керамитовым плечом.
— Сводки при себе оставь, Ферр, — процедила сестра. — До разрыва Вуали сколько? Время назови!
— Флуктуации… интервал скачет. Десять минут, судя по кривой нагрева. Может… семь.
— Семь минут мне ни о чём не говорят! — заметила сестра битвы. — Семь на наш отход? Или через семь из Варпа полезут демоны?
— До прорыва самого барьера, — бесстрастно отчеканил техножрец. — Дальше — сплошная вероятность. Оттуда может никто и не вылезти, но настоятельно рекомендую убрать всех из зала.
Под моими перепачканными кровью руками Гарт внезапно обмяк и совершенно затих. Понятно, что это предельно дурной знак. Когда раненый и охваченный психозом яростно рвётся — его ещё можно придавить грубой силой. Когда же безумец вот так замирает — значит, воспалённый разум уже сфокусировался на видениях, недоступных зрению здорового человека.
Гарт распластался на жёсткой скамье. Марта всем весом, вжимала его левое плечо. Ливий мёртвой хваткой глубоко трамбовал тампон под повязку. Раненый загнанно задыхался. Он, не моргая, пялился на ту самую нижнюю ступень.
На порог Зала Саркофага.
— Ливий, отходит он, что ли? — выдохнула Марта.
В её сиплом, порванном шёпоте сквозило усталое облегчение.
Старший медикатор раздражённо дёрнул край пропитавшейся сукровицей повязки, — он грубо вклинил два пальца прямо под скользкую, горячую ткань.
— Бросим — точно откинется, — пробормотал Ливий. — Артериальное давление проваливается. Тампонада — дрянь. Развезло всё. Капрал вовремя решил в безумие впасть…
Медикатор торопливо вытер окровавленную кисть о брошенный тут же кусок ветоши. Бордовые разводы мгновенно въелись в серые волокна.
— Ремень, Кром! — приказал он мне прямо в ухо. — Двумя руками держи! Дёрнется неудачно, вырвет зажим с мясом. Будешь потом артериальное кровотечение сам останавливать.
— Держу я, старший медикатор, — мрачно буркнул я. — Держу.
Обагрённый ремень предательски проскальзывал во влажных ладонях. Я резко перехватил жёсткую ленту поближе к массивной пряжке. Навалился всем предплечьем. Жёстко впечатал фиксатор в шершавый край скамьи. Гарт медленно, рывками вывернул шею. Он посмотрел мне прямо в переносицу и жутко, искривлённо улыбнулся лишь одним краем рта.
И тут внутри серебряного ларца лязгнул металл. Звук вышел едва уловимым. Вокруг гомонили люди, шаркала обувь и тяжело бухали сапоги. В этом хаосе тонкий металлический лязг растворился бы без следа. Но я услышал.
Ясно, что слух на адреналине обостряется до предела. И этот скрежет по нервам резанул не только меня — долговязый церемониймейстер тоже мелко вздрогнул.
Аврелия возвышалась вплотную к реликвии. Дымящийся, богато украшенный лазпистолет лежал в её правой ладони. Левая ладонь небрежно покоилась на крышке. Может, она случайно сместила серебро на долю миллиметра.
Я замер в ожидании дальнейшего развития событий. Церемонимейстер тяжело перевёл взгляд с ларца на безмятежное лицо Аврелии. Она не проронила ни звука. Леди-регент лишь плавно, текуче убрала левую руку, освобождая орнамент на крышке. Её движение вышло обыденным. Но жест был приглашающим.
— К ларцу ни шагу, — ледяным тоном остудил пыл Серафим.
Церемонимейстер, имени которого я так и не узнал, шевельнулся. И, несмотря на запрет, всё равно сделал мелкий, спотыкающийся шажок вперёд, не в силах преодолеть вбитый десятилетиями инстинкт сохранения святынь.
— Печать… малая печать… — забормотал старик. — Закрыть надо… немедленно!
Но бубнил он невнятно, себе под нос — гул крипты растворял этот шёпот. Священнику пришлось надсадно откашляться, сглотнуть комки пыли.
— Открытым… нельзя его так оставлять! — взвизгнул он неожиданно мощно и звонко. — Чин! Траурный чин рассыплется! Завтра же каждый из присутствующих начнёт молоть своё. Спор получу, суету базарную, а не таинство! Право, каноническое право вы вообще помните? До омовения павших печать должна быть на месте!
— Назад шагни, — не повышая и без того угрожающего голоса, надавил Серафим. — Не трогай печать. Сказано ведь. Я запрещаю.
Служитель замотал головой от благочестивого возмущения, — металлический посох в его руке выписал нервный полукруг.
— Первый пост, не вам за целостность литургии отвечать! Это моя епархия!
— Жизни, — Серафим чуть довёл ствол своего пистолета, ловя грудь старика на мушку. — Сейчас я считаю только жизни. Твоя — не исключение. А ещё я отвечаю, чтобы всякие фанатики по рвению своему в религиозном угаре не превратили и без того плачевную ситуацию в кровавое месиво.
Церемониймейстер затравленно стрельнул глазами на расползающуюся лужу крови под остывающим телом Вейна. Затем снова уставился на чернёное серебро ларца. Его колотило.
— Обряд мёртв без печати! — голос старика дробился. — Открыто это стоять не может. Идиоты, завтра любой мелкий дьякон завопит, что печать подменили! Осквернили святыню. Не могу бросить…
— Переживут всё это твои покрывала и печати, — заметила Эдна.
— Сестра, вы не понимаете! Брошу ларец — и литургическая служба… всё, распадётся, весь культ Вероники! — священник надрывался от отчаяния, его трясущиеся руки комкали серебряную цепь. — Долг у вас… ваш это долг с болтером и цепным мечом бегать. А ответственность — моя! Порядок должен быть для всего! Пока я с посохом… с цепью этой… вы меня не остановите!
Эдна молча расставила закованные в керамит ноги чуть шире. Широкой, мозолистой дланью она заученным движением расстегнула клапан кобуры болтерного пистолета.
— Завтра. Вот завтра свой долг выжившим проповедовать будешь. Понял? — отчеканила сестра в ответ. — Ты сейчас замер аккурат между моим болтером и этим ящиком. Ящиком, из которого звякнула печать аккурат после смерти архимилитанта. И для меня — это паршивое знамение.
— Права у меня нет святыню бросать, сестра Эдна!
— А у меня есть право вытащить тебя из зала за ногу. Раз значения простых слов высокого готика не улавливаешь! — рыкнула Эдна. — Выйдешь живым — пиши жалобы. Печати прикладывай, молитвы. Достоинство своё ущемлённое. А сейчас — уйди с линии огня!
— Но… я… не могу же!
Аврелия чуть повернула запястье. Белоснежная тонкая перчатка хищной птицей зависла над самой крышкой серебряного ларца. Тут и не пахло прямым военным рыком Эдны — регент просто холодно и молчаливо обозначила вектор. Зачарованный этим гипнотическим указанием, церемониймейстер сделал ещё один неуверенный шаг.
И тут Гарт сорвался с цепи.
Раненый выгнулся дугой в припадке первобытной, нечеловеческой ярости. Пропитанный кровью ремень змеёй рванулся из моих ладоней. Тяжёлая стальная пряжка хлестнула меня по костяшкам пальцев. Превозмогая обжигающую боль, я чудом, на одних рефлексах, перехватил скользящую мокрую кожу. Рванул на себя и жёстко затянул петлю.
Сердце тяжело бухнуло в рёбра. Марта навалилась на вздрагивающего пациента — она впечатала грудь Гарта в жёсткий металл скамьи. Силы были неравны. Обезумевший капрал с влажным треском вывернул левую руку из-под неё. Скрюченные пальцы потянулись к промокшим от крови бинтам.
— Сдави его, Кром! — прошипела Марта, выплёвывая прилипшую прядь волос изо рта. — Сорвёт… зажим же…
— Тимон! Держи руку его, живо! — заорал я поверх гула толпы.
Тощий подмастерье испуганным зайцем бросился к хирургическому столу. В панической спешке он с размаху въехал острым коленом в ножку скамьи. Парень тоскливо взвыл.
Отлично. Понятно, что иногда кристально чистая физическая боль возвращает размазанный разум в тело гораздо эффективнее любой возвышенной, зазубренной литании.
---
Продолжение следует...
Если вы забыли подписаться на канал, сделайте это, пожалуйста, сейчас. В настоящее время продвигаются только каналы, на которых есть подписчики, регулярно возвращающиеся на канал. Спасибо за ваш интерес к моему творчеству и поддержку!