За три дня до последнего звонка Таня выгладила белый фартук так, что он стоял на спинке стула сам по себе, будто его надела невидимая отличница. Утюг ещё держал тепло. Она прижала к нему ладонь, проверила, не горячо ли, и понесла фартук к зеркалу.
Гудок на стекольном пускал первую смену в шесть. К этому звуку в посёлке привыкали раньше, чем к материнскому голосу: он будил, гнал на остановку, отмерял обед и конец работе. Отец уходил по гудку в горячий цех, где варили стекло, и возвращался с запахом гари и песка, въевшимся в рукава так, что мать стирала рубахи по два раза. Посёлок и звался по заводу, по-другому его и не называли.
Бабушка сидела у окна и перебирала прошлогоднюю фасоль в эмалированную миску, откладывая щербатые горошины отдельно, на выброс.
— Фартук-то казённый чего гладишь, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты лучше платье справь, в чём после школы ходить станешь.
— Бабушка, последний звонок один раз в жизни бывает.
— Всё один раз бывает, голуба, — отозвалась бабушка и кинула в миску негодную фасолину. — И первый раз, и последний.
На столе в большой комнате лежала открытка от бабушкиной сестры из-под Калуги, исписанная крупным круглым почерком, какой бывает у людей, что пишут редко и оттого старательно. Бабушка читала её уже третий день, по кусочку, надевая очки и снимая. Таня как-то спросила, чего там перечитывать, когда всё наизусть. Бабушка поглядела на неё поверх очков и сказала: что рукой писано, то от сердца писано, его сколь ни читай, всё мало.
Завтракали наспех. Отец хлебал чай вприкуску, мать резала хлеб, и нож постукивал о доску, отмеряя минуты до гудка. На заводе в ту весну вышел приказ строгий: кого с запашком поймают на проходной, тому ни премии, ни тринадцатой. Отец, мужик непьющий, всё равно ворчал за всю бригаду, потому что у соседа дяди Коли свадьба сына срывалась без застолья, а свадьба без рюмки на посёлке считалась не свадьбой, а недоразумением.
— Дожили, — говорил отец, застёгивая спецовку. — Скоро воду по талонам выдавать станут.
— Не гневи, — обрывала бабушка. — Лучше уж так, чем мужики под забором.
Термос с чаем отец, по обыкновению, забыл на лавке у двери. Таня подхватила его и пошла к заводу окольной дорогой, через гаражи, потому что в школу было ещё рано, а отцу на смене у печей без чая тяжело. У открытых ворот заводского гаража, в синем чаду, дядька Фёдор и Серёжа возились над раскрытым нутром грузовика, и Серёжа лежал под машиной так, что наружу торчали только сапоги.
— Серёж, — позвала Таня. — Отца не видал? Термос вот забыл.
Из-под машины донеслось мычание, потом Серёжа выехал на низкой тележке, весь в масле, сел и вытер руки ветошью, размазав грязь по щеке.
— В цеху твой отец, — сказал он. — Сейчас Фёдор Иваныч ему свистнет. — Он принял термос, поставил бережно на верстак, подальше от края. — Ты в школу? Я после обеда подойду, на репетицию.
Дядька Фёдор, степенный, в выгоревшей кепке, кивнул Тане как взрослой и сказал в сторону Серёжи, не то ей, не то себе:
— Руки золотые у парня. Движок на слух перебирает, как другой песню поёт. Я его на права выучу, шофёром поставлю, цены ему не будет.
Серёжа смутился, отвернулся, сделал вид, что ищет ключ. Слова про себя он всегда переносил тяжело, будто они жали, как новые сапоги. К нему накануне приходила тётя Маша с того конца посёлка, привозила на тачке заглохшую стиральную машину, и Серёжа провозился с ней полвоскресенья, а денег не взял, отговорился, что и делать-то было нечего, гайку подтянуть. Тётя Маша потом по всему посёлку рассказывала, какой Кравцовых сын обходительный.
Серёжа учился с Таней в одном классе, в десятом, только к мотору да к верстаку душа у него лежала больше, чем к парте. С зимы он подрабатывал у Фёдора Иваныча, а в эти последние недели, когда у выпускников и уроков почти не осталось, одни консультации перед экзаменами да репетиции к последнему звонку, повадился с раннего утра в гараж, а к полудню шёл в школу. Денег в дом он приносил тем негусто, зато свои, и матери, что одна его поднимала, было подспорье.
К школе Таня шла берёзовой улицей, мимо заводского клуба с облупленной афишей и мимо щитов с передовиками. Сирень в палисадниках уже набрала цвет, тяжёлый и мокрый после ночного дождя, и пахла так, что хотелось закрыть глаза посреди дороги. На углу её ждала Галя, подруга с первого класса, в материнской кофте с подложенными плечами, которую считала самой модной вещью в посёлке.
— Слыхала? — выпалила Галя вместо «здравствуй». — Витьку Сомова забраковали по глазам, не возьмут осенью. А Серёжку твоего, говорят, наоборот.
— Что наоборот?
— Да ничего, болтают просто. — Галя дёрнула плечом так, что кофта поехала. — Идём, опоздаем.
В спортзале сдвинули маты, и старый баян учителя пения выводил вальс, спотыкаясь на одном и том же месте. Десятый «А» разучивал построение: мальчишки во второй раз за утро путали, с какой ноги начинать, девчонки шипели на них и пересчитывались. Лидия Андреевна, классная, стояла у окна со списком и отмечала отсутствующих карандашом, поджав губы.
После уроков в классе раздавали проверенные сочинения. Лидия Андреевна ходила между парт, клала тетради и над иными задерживалась. Над Серёжиной задержалась дольше всех.
— Кравцов, — сказала она устало. — Тема «Кем я хочу стать» на пять строк. Это даже не сочинение, это записка. У тебя ж в руках всё горит, а на бумаге двух слов связать не можешь.
Серёжа поднялся, красный, мял тетрадку.
— Я лучше сделаю, чем напишу, Лидия Андреевна.
— Делать-то ты мастер, — вздохнула она и пошла дальше. — Только в жизни иной раз и сказать надо, не одними руками.
После уроков весь класс остался оформлять прощальную стенгазету. Девчонки вырезали из цветной бумаги колокольчики и буквы, мальчишки таскали стремянку и спорили, ровно ли висит ватман на стене. Серёже, как самому высокому, поручили вывести поверху заголовок, и он час просидел над черновиком, грызя ручку, переписывая «До свиданья, школа» то так, то эдак, и всё ему казалось не то: буквы выходили то кривые, то слишком жирные, то заваливались под уклон. Таня подсела рядом, отчертила линейкой строку, наставила карандашом точек, где начинать каждую букву, и под её руку дело пошло.
— Вот с тобой и ровней, — сказал он тихо, не поднимая глаз от ватмана. — Ты рядом сидишь, у меня и буквы слушаются.
Таня ничего не ответила, только подвинула ему баночку с гуашью поближе, чтоб не тянулся через весь стол.
Маленькая первоклассница в огромном банте, которую назначили звонить в колокольчик, не доставала Серёже даже до локтя. На репетиции её сажали ему на плечо, и она держалась за его вихор обеими руками, а он шёл по кругу так ровно, будто нёс полную чашку через комнату. Девочка визжала от восторга и звонила невпопад, а он улыбался уголком рта и поправлял её, чтоб не свалилась.
— Ровнее держи, — сказал ему учитель пения. — Тебе её весь актовый зал нести.
— Донесу, Пал Семёныч, — ответил Серёжа. — Лёгкое носить я умею.
Их посадили рядом на скамейку, ждать своей очереди. От Серёжи пахло земляничным мылом и немного машинным маслом: руки у него вечно были в мелких порезах и въевшейся черноте, которую не брало никакое мыло.
— Тебя в школу позже отдали, — сказала Таня. Не спросила, а сказала, потому что знала. — Из-за чего?
— Болел в семь лет. Воспаление лёгких, — Серёжа пожал плечом. — Год дома просидел, чуть не помер, мать говорит. Вот и старше всех теперь хожу, переросток.
— Не переросток, — сказала Таня. — Просто высокий.
После уроков они пошли длинной дорогой, через заводской пруд, где вода стояла зелёная и тёплая и где по вечерам собиралась вся молодёжь посёлка. Серёжа сел на корточки у самой воды и пускал плоские камешки. Один отскочил четыре раза и утонул.
— Ты после школы куда? — спросил он, не оборачиваясь.
— В пединститут хотела, в область. — Таня помолчала. — Только мать говорит, на что жить там. Может, в школу пойду, вожатой. Лидия Андреевна звала.
— Вожатой, — повторил Серёжа, будто пробуя слово на вес. — Это хорошо. Будешь тут.
— А ты?
Камешек выскользнул у него из пальцев и плюхнулся сразу, без скачка. Серёжа выпрямился, отряхнул ладони о штаны и долго смотрел на тот берег, где за камышами поднимались заводские трубы.
— В гараже останусь. Пока, — сказал он наконец. — А там видно будет.
Вечером к пруду натащили скамеек, кто-то принёс кассетник, и он тихо доигрывал Modern Talking, ту самую плёнку, что в ту весну переписывали друг у друга по очереди, заслушивая до хрипа. Девчонки знали наизусть каждую песню, хоть по-английски и не понимали ни слова. Мальчишки делали вид, что им всё равно, и щёлкали семечки. Когда стемнело и над прудом зажглись первые звёзды, поставили медленную, и пары пошли топтаться по утоптанной траве, неуклюже, держась на отлёте, чтоб старшие не цыкнули.
Серёжа подошёл к Тане, постоял, словно решаясь, и протянул руку. Танцевать он не умел, кроме того школьного вальса, и потому просто покачивался на месте, придерживая её за лопатку широкой тёплой ладонью, и Таня слышала, как у него под рубахой стучит сердце, скоро и неровно, совсем не так спокойно, как глядели его глаза. Кассетник пел по-английски про какую-то любовь, слов никто не разбирал, а всё равно было понятно про что. Над прудом стояла тёплая темнота, пахло тиной, сиренью и чьим-то костром, и Таня подумала, что если есть на свете счастье, то оно вот сейчас и есть, и больше ничего ей не надо.
А в воскресенье Серёжа пришёл чинить им калитку: давно она перекосилась, цепляла за столб, и у отца всё руки не доходили. Серёжа снял её с петель, перебрал, подстрогал рубанком, и от свежей стружки на дворе сладко запахло деревом. Бабушка вынесла ему кружку чая и блюдце с яблочным вареньем, и он пил вприкуску, сидя на чурбаке, и щурился на старую яблоню, всю в розоватом цвету.
— Хорошая у вас яблоня, — сказал он. — Старая. Небось ещё деда вашего помнит.
— Помнит, помнит, — закивала бабушка. — Я под ней молодухой сидела, твоих лет. Антоновка, добрая. По осени навалит, не убрать. Приходи, оберёшь.
— По осени я уж далеко буду, баб Поль, — сказал Серёжа и поставил кружку.
Бабушка осеклась, поджала губы и ничего не ответила, только сунула ему в карман горсть карамелек, как маленькому. А Таня смотрела, как он навешивает калитку обратно, как пробует рукой, ровно ли ходит, и думала, что вот человек уйдёт на два года, а калитка останется и будет ходить ровно, и всякий раз, открывая её, она станет про него вспоминать. Так оно потом и вышло.
В тот вечер всё в посёлке было как всегда, и от этого «как всегда» потом, через годы, у Тани щемило сильнее, чем от любой беды. Мать жарила картошку на большой чугунной сковороде, отец после смены сидел в майке у телевизора и ругал программу «Время». Бабушка штопала. У соседа за стеной гремел по радио футбол так, что слышно было через две стены.
— Сергей-то Кравцов, — сказал отец в комнату, не отрываясь от экрана. — Повестку, что ль, получил? Мать его на остановке всё глаза мочила.
Таня уронила вилку. Бабушка подняла голову от штопки.
— Болтают много, — сказала мать от плиты. — Ему ж только восемнадцать вышло. Призыв весенний, до конца июня тянется. Может, и не его черёд.
— Может, и его, — отец зевнул. — Раз годами вышел, чего тянуть. Другим по институтам отсрочка, а этому нет. Самое его время.
Ночью Таня лежала и слушала, как тикают ходики да как ветер за окном перебирает ветки яблони. Считала до ста, чтоб уснуть, и сбивалась на сорока. Под утро, в самую глухую пору, ей почудилось, что гудок прогудел раньше срока, и она вскочила, а это был не гудок, а товарняк прошёл за прудом, длинный, и долго не кончался.
Назавтра Серёжа на репетицию не пришёл. Учитель пения дважды назвал его фамилию, провёл по списку карандашом и поставил птичку. Первоклассницу сажали на плечо другому мальчишке, повыше, и она капризничала и сползала, потому что тот шёл неровно и боялся её уронить.
— В военкомат вызвали, — шепнула Галя на ухо. — С утра ребят повезли на комиссию, в район. Раздевали, говорят, догола и по кабинетам гоняли. — Она округлила глаза. — Тётка моя в военкомате полы моет, ей ли не знать.
Уроки в тот день не шли. Таня сидела у окна, смотрела на пустую дорогу к остановке и не слышала, о чём толкует Лидия Андреевна про экзамены и билеты. На большой перемене девчонки шептались по углам: кого возьмут, кого нет, кому повезёт с городом, а кому достанется глухой гарнизон у чёрта на куличках. Кто-то уже знал чью-то старшую сестру, у которой парень отслужил и вернулся другим, чужим, и больше они не сошлись. Таня слушала это краем уха и гнала от себя, а оно липло, как репей к подолу.
Весь день она высматривала автобус из района. Тот пришёл к вечеру, пыльный, и выпустил у клуба горстку парней, разом повзрослевших за один день, с бумажками в руках. Серёжи среди них не было. Она дождалась следующего, последнего, в темноте, под единственным фонарём у остановки, и продрогла так, что зуб на зуб не попадал, хоть на дворе стоял конец мая.
Фонарь над остановкой гудел и мигал, и мотыльки бились о тёплое стекло. Из клуба доносилась музыка, там крутили кино, и редкие парочки пробегали мимо, торопясь к началу, и оглядывались на застывшую под фонарём девчонку в одном платье. Таня обхватила себя руками и считала фары на дальней дороге: вот одни, не автобусные, легковые, прошли мимо; вот вторые, грузовик прогудел и сгинул; а третьих всё не было, и она уж решила, что последний автобус не придёт вовсе и надо идти домой ни с чем.
Он сошёл с подножки последним. В руке держал сложенный вчетверо листок, и держал странно, на отлёте, будто тот мог обжечь.
— Годен, — сказал Серёжа, не дожидаясь вопроса. — Без ограничений. Лёгкие, говорят, чистые, давно зажило.
Они дошли до её калитки молча. У яблони он остановился и развернул листок, и при свете из окошка Таня прочла поверх его плеча казённые строчки и одну от руки вписанную дату.
— Это когда? — спросила она, хотя уже всё поняла.
— Скоро, — сказал он и сложил листок обратно по сгибам. — Раньше всех.
Они постояли у калитки, не зная, что говорить. С огорода тянуло остывающей землёй и сиренью, в окошке горел жёлтый свет, и за занавеской двигалась бабушкина тень. Серёжа всё вертел в пальцах сложенный листок, словно никак не мог пристроить его в карман так, чтоб не мешал.
— Я думал, осенью заберут, — сказал он наконец. — Думал, лето наше будет. Пруд, грибы, кино в клубе. А оно вон как обернулось.
— А оно вон как, — повторила Таня одними губами.
Ей хотелось сказать что-нибудь большое и верное, такое, чтоб он унёс с собой и грелся им два года, но большие слова все куда-то подевались, и осталось только это бабушкино эхо. Серёжа вдруг неловко притянул её к себе, ткнулся губами в макушку, в самый пробор, постоял так секунду и отстранился, будто испугался собственной смелости.
— Ты иди, замёрзла вся, — сказал он. — Завтра увидимся.
Он пошёл прочь по тёмной улице, большой и чуть сутулый, и Таня смотрела ему вслед, пока его не съела темнота между фонарями. И думала, что вот теперь и кончилось то самое «как всегда», а началось другое, чему она ещё и названия не знала.
Репетицию вальса перенесли на субботу, в актовый зал, чтоб привыкали к настоящему полу и настоящей люстре. Баян заменили старой радиолой, поставили затёртую пластинку школьного вальса, и десятый «А» наконец-то закружился без сбоев, парами, под скрип паркета и редкие команды Лидии Андреевны. Окна были открыты настежь, и со двора в зал тёк тёплый майский воздух и тяжёлый сладкий запах сирени.
Серёжа вёл Таню ровно, как умел вести только он, чуть придерживая за лопатку. Они сделали один круг, и другой, и на третьем, у самого окна, где их не слышали в общем шуме, он наклонился к её виску.
— Меня раньше всех забирают, — сказал он тихо, не сбиваясь с такта. — Не осенью, как ребят. В июне. До выпускного даже не дотяну.
Вальс играл. Пара за парой проплывала мимо, и никто не оборачивался. А Таня всё кружилась, и улыбалась, чтоб не видела Лидия Андреевна, и считала про себя такты, как ночью считала до ста, и сбивалась, и не могла остановиться, потому что музыка ещё не кончилась.