Рассказ. Глава 3.
Сарай стоял в глубине двора, притулившись к старому плетню, который давно уже покосился и держался только на честном слове да на репейнике, густо облепившем его снизу.
Внутри было сумрачно и сыро, пахло навозом, прелым сеном и тёплым животным теплом, которое исходило от Зорьки.
Корова стояла в стойле, пережёвывая жвачку, и её большие влажные глаза смотрели на Агнию с тем терпеливым спокойствием, которое бывает только у домашней скотины, привыкшей к человеку.
Агния сидела на низкой скамеечке, прижав голову к тёплому боку коровы, и доила. Молоко тёплой, упругой струёй билось о стенки ведра, и звон этот разносился по всему сараю, смешиваясь с мерным чавканьем жвачки и редкими вздохами Зорьки.
Агния работала ритмично, не спеша, с закрытыми глазами. Это был её любимый час — тихий, уединённый, когда она оставалась наедине с коровой и могла думать о чём угодно. Или ни о чём.
Солнце уже садилось, и косой рыжий свет пробивался сквозь щели в стенах, ложась полосами на солому, на доильное ведро, на руки Агнии. На руках её снова были мозоли — старые, жёлтые, как воск.
Она смотрела на них и не чувствовала боли. Только усталость, глубокую, натруженную, которая после рабочего дня казалась почти сладкой.
В этот момент заскрипела калитка.
Агния насторожилась, прислушалась. Шаги были лёгкие, быстрые — женские. По голосу она узнала их сразу. Полина.
— Агния! — раздался голос из-за двери. — Ты тут? Я за молоком, как договаривались. Не помешаю?
— Заходи, — ответила Агния ровно, не прерывая дойки.
Дверь скрипнула, и в сарай ввалилась Полина — краснолицая, запыхавшаяся, с корзиной в руках. Она огляделась по сторонам, сморщила нос от запаха, но ничего не сказала.
Подошла ближе, остановилась у стойла, оперлась рукой на перегородку и уставилась на Агнию и корову.
Глаза её бегали — от ведра к рукам, от рук к лицу Агнии, от лица — к её фигуре, согнутой над ведром.
Агния продолжала доить, не поднимая головы. Она чувствовала на себе этот липкий, любопытный взгляд, но не подавала вида. Пусть смотрит. Она привыкла.
Полина молчала недолго. Набрав в грудь побольше воздуха, она начала тараторить — быстро, захлёбываясь словами, как будто боялась, что её перебьют.
— Ох, Агния, ты не представляешь, что вчера было! Пришла к нам Валька, ну, дочка Фросина, ты знаешь. Пришла, значит, по делу, а сама глазки строит, косится на Юрку моего.
А он, как на грех, рубашку снял, дрова колол — весь такой, на солнце блестит.
Валька аж покраснела, вся, до корней волос! Я гляжу и думаю — ну, быть свадьбе. Ох, какая пара будет, Господи! Красавец писаный и красавица.
Он высокий, статный, она румяная, грудастая. Детки у них будут — загляденье.
А ты как думаешь?
Агния не ответила. Только чуть нажала на сосок, и струя молока звякнула о ведро.
Полина не заметила молчания. Она продолжала, разогреваясь всё больше:
— Я уж и приданое готовить стала. У меня там сундук есть, бабушкин, ещё с позапрошлого века. Шила, вышивала, всё для молодых берегла. Валька — девка хорошая, хозяйственная, не то что некоторые. И собой красивая, не уродина какая-нибудь, худая как спичка. Не обижайся, Агния, я правду говорю.
Ты ведь у нас красотой не вышла — сама знаешь. Фигура, как у мальчишки, ни груди, ни зада. Сухостой, одним словом.
А Валька — кровь с молоком, и хозяйка, и мать будет хорошая. Я так рада, так рада, что у меня сын такой вырос!
Теперь бы внуков дождаться.
Она говорила, говорила, не умолкая, а Агния слушала, и в груди её медленно закипало что-то тёплое и колючее, как накипающий на стенках котла нагар.
Она не обижалась на слова о своей внешности — она привыкла. Но сегодня, после вчерашнего дня, после той минуты на поле, когда она вскинула голову и посмотрела в глаза Полине, что-то в ней сломалось. Или, наоборот, собралось в кулак.
Полина наконец остановилась, перевела дух. Оглядела сарай, скользнула взглядом по худым плечам Агнии, по её рукам, сжимающим коровье вымя, и снова вздохнула — с притворным сожалением, как будто жалела несчастную сироту.
— Ох, Агния, — сказала она, и голос её стал масляным.
— А тебе бы, гляжу, хотя бы дитя себе родить, что ли. А? Раз мужики не берут тебя замуж такую… ну, некрасивую, — она замялась, но быстро продолжила, — ты бы взяла ребёночка у кого.
Приёмного, что ли.
Деревня, говорят, есть, где подкидышей раздают. Хоть бы кто был. А то одна-то, как перст, и некому тебя пожалеть.
Я ведь тебе добра желаю, Агния, ты не думай.
Она замолчала, ожидая ответа. Но Агния не отвечала. Она медленно перестала доить, подняла голову и посмотрела на Полину.
Взгляд её был таким же спокойным, как у Зорьки, но в глубине серых глаз горел холодный огонь.
— Какую? — спросила она тихо, но отчётливо.
— Какую меня, Полина?
Полина вздрогнула, как будто её ударили. Она открыла рот, закрыла, потом снова открыла. Слова застряли у неё в горле.
Она поняла, что переступила черту — но было поздно. Агния смотрела на неё в упор, и под этим взглядом Полина вдруг почувствовала себя маленькой, жалкой, неловкой.
Она увидела в этих глазах что-то, чего раньше не замечала — непоколебимую силу. Словно скала, которую годами обливали водой, и она не размылась, а только стала твёрже.
— Ну… это… — пробормотала Полина, пятясь назад. — Я не хотела тебя обидеть… Ты же сама знаешь… Язык мой — враг мой…
Она попятилась к двери, споткнулась о порог, едва не упала. Корзина в её руках затряслась.
— Я, это… я побежала домой. Юрка, небось, ужинать просит.
У него сегодня аппетит хороший, это к добру. Я потом за молоком-то зайду… или не зайду, как получится…
Она вывалилась из сарая, как пробка из бутылки, и захлопнула за собой дверь. Слышно было, как она торопливо побежала по двору, шурша подолом и тяжело дыша.
Агния осталась сидеть на скамеечке. Руки её опустились на колени, голова склонилась набок.
Она смотрела на закрытую дверь, на полоску света, пробивавшуюся в щель, и чувствовала странную пустоту внутри.
Не злость, не обиду. Что-то похожее на освобождение.
Она перевела взгляд на Зорьку. Корова смотрела на неё своими большими влажными глазами и жевала сено медленно, как будто говорила: «Всё правильно, хозяйка. Так и надо».
Агния улыбнулась — впервые за этот долгий день. Улыбнулась тепло, открыто, как улыбаются старому верному другу. Она поднялась, вылила молоко в бидон, сняла доильный стакан и погладила Зорьку по шее.
— Молодец ты у меня, — сказала она. — Спасибо тебе.
Потом вышла из сарая. Вечер опустился на деревню — тёплый, прозрачный, с запахом дыма и прелой травы. За рекой уже зажигались огни — двадцать дворов готовились ко сну. Где-то лаяла собака, где-то скрипнула калитка. Всё было как всегда.
Агния постояла на крыльце, глядя на закат, который разливался над полями багрянцем и золотом. Она думала о том, что сегодня не просто дала отпор Полине.
Она перестала быть той Агнией, которую все жалели и презирали. Она стала другой. Сильной. Свободной. Некрасивой, но свободной.
— Господь видит душу, — прошептала она. — А внешность пусть видят они. Мне с ними не по пути.
Она вошла в дом, зажгла лампу, поставила чайник на печь. И, пока вода закипала, она сидела за столом, смотрела на огонь и улыбалась. Улыбалась тихо, про себя, как человек, который нашёл ответ на вопрос, мучивший его много лет.
И за окном, в темноте, у калитки стоял высокий мужчина.
Он видел, как Полина выбежала из сарая, как хлопнула калиткой, как потом вышла Агния и долго смотрела на закат.
Он не слышал их разговора. Но что-то в том, как она стояла, как расправила плечи, как посмотрела в небо, заставило его замереть. И он понял, что проиграл.
В тот самый миг, когда она улыбнулась закату.
Он развернулся и пошёл домой, не оглядываясь.
А в избе Гвоздевых Полина уже начала рассказывать мужу, какая Агния неблагодарная и наглая, как она отказала ей в молоке и чуть не ударила.
Она врала, краснела, потрясала руками — но в глубине души знала, что проиграла. И это знание жгло её, как крапива.
****
Зима пришла в ту ночь неожиданно. Ещё вечером небо было чистым, звёздным, и луна висела над полями, как серебряный пятак. А к утру всё заволокло низкими, тяжёлыми тучами, и снег пошёл — мелкий, сухой, колючий. Он падал не спеша, кружился в воздухе, ложился на крыши, на заборы, на почерневшую землю, и к полудню деревня стала белой, чистой, как новенькая страница.
Агния вышла на крыльцо и зажмурилась от света — снег слепил, отражая бледное зимнее солнце. Воздух был морозным, колким, и она глубоко вдохнула его, чувствуя, как лёгкие наполняются холодом. Двор преобразился: сухие стебли полыни, торчавшие из-под снега, казались теперь тёмными письменами на белом листе, а черёмуха у калитки стояла вся в снежной бахроме, как невеста в кружевах.
Агния стояла на крыльце, глядя на эту красоту, и в груди её было спокойно. После того разговора с Полиной в сарае прошло три дня. Три дня она жила, как всегда, — вставала затемно, кормила скотину, колола дрова, чинила забор. Но внутри неё поселилось что-то новое, тёплое, как уголёк в золе. Она не давала ему разгореться, боялась, что это обман, но уголёк теплился, и от него было хорошо.
Она взяла ведро и пошла к колодцу. Снег скрипел под ногами — сухо, звонко, как натертая мелом доска. Дорога была пуста, только дымы вились над двадцатью крышами, да где-то за огородами скрипела калитка. Агния прошла к старому вязу, сбросила ведро в колодец и стала накручивать цепь на ворот.
— Агния.
Голос раздался у неё за спиной, и она вздрогнула. Ведро стукнулось о стенки сруба, расплескав воду.
Она обернулась — и увидела его. Юрка стоял в двух шагах, в распахнутом тулупе, без шапки, с мокрыми от снега волосами. Он смотрел на неё своими тёмными глазами, и в них не было той лёгкой насмешки, что в первый раз у колодца. Они были серьёзными, даже настороженными.
— Прости, испугал, — сказал он тихо. — Я к тебе хотел зайти.
Да всё не решался.
Агния замерла. Руки её, державшие ручку ворота, напряглись. Она не знала, что сказать, что делать — и оттого смотрела на него, как кролик на удава. Он был красив — ещё красивее, чем в поле.
Снег таял на его волосах, на плечах, на ресницах, и он казался частью этой белой зимы, такой же свежий и чистый.
— Зачем тебе ко мне? — спросила она наконец, и голос её прозвучал хрипло, незнакомо.
Юрка шагнул ближе, остановился у края сруба.
Посмотрел на неё в упор, так, что у неё перехватило дыхание.
— Мать моя к тебе приходила, — сказал он. — За молоком. Я знаю, что она наговорила. Она мне всё рассказала. Вернее, рассказала, как ты ей грубила, как не дала молока.
Агния опустила глаза. В груди снова закипела злость — на Полину, на её язык, на её ложь. Но она сдержала себя, сжала зубы.
— Это неправда, — сказала она тихо, но твёрдо. — Я дала молоко. И картошку дала. Она сама пришла, сама начала про свадьбу вашу рассказывать.
А потом говорит, что мне дитя надо родить, раз… раз мужики не берут замуж такую, некрасивую.
Юрка молчал. Лицо его было непроницаемым, но в глазах что-то дрогнуло — то ли боль, то ли стыд.
— Я знаю, — сказал он. — Я знаю, что она так говорит.
Я слышал, как она с соседками судачила. И на поле я всё видел. Как она на тебя указала, как все обернулись.
Он замолчал, потом шагнул ещё ближе. Теперь между ними было не больше шага.
Агния чувствовала запах снега и пота от его тулупа, слышала, как он дышит — глубоко, ровно.
И от этого дыхания у неё кружилась голова.
— Агния, — сказал он, и голос его стал мягче, как будто он боялся спугнуть её. — Я пришёл сказать тебе… Мать не права.
Она всегда была такой — язык без костей. Ты не такая. Ты… ты сильная. Я видел, как ты работаешь. Как ты в поле вывозила, когда мужики отворачивались.
Как ты одна дрова колола, как корову доила. Я видел всё. Я просто раньше не понимал.
Она подняла на него глаза. Серые, глубокие, с той сталью, что появилась в них после того дня в поле.
Она смотрела на него и не верила своим ушам. Он говорит это? Он, Юрка Гвоздев, который дёргал её за косу в детстве, который смеялся над ней с мальчишками?
Он говорит, что она сильная?
— Зачем ты это говоришь? — прошептала она. — Чтобы посмеяться?
Как в детстве?
Его лицо дрогнуло. Он сделал шаг назад, провёл рукой по волосам, стряхивая снег.
— Нет, — сказал он глухо. — Не для смеха. Я тогда был дураком. Все мы были дураками.
А теперь я вернулся и увидел, что ты одна. И что ты не сломалась. А я… я сам не знаю.
Я хочу помочь тебе.
Если позволишь.
Агния смотрела на него, и внутри неё всё дрожало. Она хотела сказать «нет», отмахнуться, уйти в свой дом, в свою тишину, где было безопасно. Но где-то глубоко, там, где она годами прятала свои мечты, что-то зашевелилось. Тепло разлилось по груди, и она не смогла сдержать его.
— Помочь? — переспросила она. — А что ты можешь? У тебя мать, которая меня ненавидит. У тебя Валька, невеста.
Юрка усмехнулся — горько, коротко.
— Валька — это мать придумала. Я ей слова не давал
. Валька хорошая девка, но я на ней не женюсь. Я не хочу, чтобы за меня решали.
Я уже взрослый, Агния. Я сам могу выбирать.
Он замолчал, глядя на неё. Снег падал между ними, белый, пушистый, ложился им на плечи, на ресницы, на руки. И в этой тишине, под этим снегом, Агния вдруг поняла, что он говорит правду.
Её сердце забилось быстрее, и она не знала, как справиться с этим — с этой новой, пугающей надеждой.
— Что ты хочешь? — спросила она, и голос её дрогнул.
Юрка шагнул к ней, взял её за руку — осторожно, будто прикасался к стеклу.
Его ладонь была тёплой, шершавой, и она накрыла её холодные пальцы, сжимавшие край ведра.
Агния почувствовала, как по телу пробежал ток, и перестала дышать.
— Я хочу помочь тебе починить забор, — сказал он, и в его глазах заплясали смешинки. — А потом — сено завезти.
А потом — крышу подлатать. А потом… потом посмотрим. Только не прогоняй меня, Агния. Я хочу быть рядом.
Она смотрела на него и не могла вымолвить ни слова. Слёзы навернулись на глаза — тёплые, горькие, долгожданные.
Она не дала им упасть, но они блестели на ресницах, как снежинки.
— Хорошо, — прошептала она. — Приходи.
Я не прогоню.
Юрка улыбнулся — открыто, по-мальчишески, и в этой улыбке она увидела того самого Юрку, который когда-то поднял её упавшее ведро. Того, который был не злым, а просто маленьким и глупым. Он отпустил её руку, поднял ведро, набрал воды и поставил рядом с ней.
— Я завтра приду, — сказал он. — К утру. Жди.
И он пошёл прочь — высокий, широкоплечий, в распахнутом тулупе, по свежему снегу. Агния стояла, глядя ему вслед, и чувствовала, как мир переворачивается. Как этот белый, чистый день становится началом чего-то нового.
Она не знала, что будет завтра, не знала, что скажет Полина, не знала, как примет её деревня. Но она знала одно: он пришёл.
И она не одна.
Она подняла ведро, пошла домой. Снег хрустел под ногами, и этот хруст был музыкой. Она зашла в дом, поставила ведро на лавку, села на табуретку и долго смотрела в окно, где падал снег, укрывая землю, укрывая прошлое, укрывая всё, что было до этого дня.
За окном, на заснеженной черёмухе, сидел воробей и чистил пёрышки. И Агния улыбнулась ему, как старому другу.
— Начинается, — сказала она тихо. — Начинается новая жизнь.
И где-то за огородами, в избе Гвоздевых, Полина стирала бельё и зло поглядывала в сторону Агниного двора.
Она пока ничего не знала. Но чутьё у неё было собачье, и оно подсказывало: что-то меняется. Что-то уходит из-под её контроля.
Она выжала рубаху так, что побелели пальцы, и бросила её в таз.
— Выскочка, — прошептала она. — Ничего у тебя не выйдет.
Но снег падал и падал, укрывая землю белым, и в этом снеге всё начиналось заново.
***
Ночь прошла в тревожном, чутком сне. Агния просыпалась несколько раз — прислушивалась к ветру, к скрипу половиц, к тому, не стучит ли кто в калитку. Но было тихо. Только мыши скреблись за печью да где-то далеко, за рекой, выла одинокая собака. Она ворочалась с боку на бок, сбивала подушку, куталась в одеяло и снова проваливалась в сон, где по белым полям шёл высокий мужчина, а она не могла догнать его.
Когда за окном начало светлеть, Агния встала. Снег всё ещё падал — мелкий, редкий, как мука, просеянная сквозь сито. Двор побелел, и на чистом снегу не было ни одного следа. Она вышла на крыльцо, зябко кутаясь в платок, и огляделась. Двадцать дворов стояли в тишине, и только дымы поднимались к небу — первые, едва заметные. Значит, деревня просыпалась.
Она быстро управилась с хозяйством: задала корм курам, проведала Зорьку, принесла воды из колодца. Ей хотелось что-то делать, чем-то занять руки, чтобы не думать, не ждать, не надеяться. Она чистила картошку, мела пол, перебирала посуду — но взгляд её то и дело обращался к калитке, к забору, за которым начиналась пустая дорога.
К десяти утра снег перестал. Выглянуло солнце, и снежный покров засверкал тысячью искр. Агния стояла у окна, глядя на этот блеск, и вдруг увидела — калитка скрипнула, и во двор вошёл он.
Юрка был без тулупа, в одной стёганой безрукавке, поверх рубахи. В руках он нёс топор и мешок с инструментом.
На плечах его лежал снег, но он не стряхивал его, шёл уверенно, прямо к крыльцу. Агния вышла навстречу, и сердце её забилось так сильно, что она услышала его в висках.
— Здравствуй, Агния, — сказал он, останавливаясь у нижней ступеньки.
— Здравствуй, — ответила она. — Ты пришёл.
— Я сказал, что приду. Я слово держу.
Он оглядел двор, задержал взгляд на покосившемся заборе, на сломанной калитке, на крыше сарая, где проглядывала дыра.
— Работы много, — сказал он, не скрывая улыбки. — На неделю хватит. А может, и больше.
Агния растерянно поправила платок, одёрнула рубаху. Она чувствовала себя неловко — как девчонка, к которой впервые пришли сваты.
Она не знала, куда деть руки, что сказать. Ей хотелось и смеяться, и плакать одновременно.
— Я… я чайник поставила, — сказала она. — Заходи, отогрейся.
— Успею, — ответил он. — Давай сначала забор осмотрим. А то ветер скоро подует, он забор и повалит.
Он подошёл к забору, провёл рукой по гнилой доске, та качнулась и чуть не упала.
Юрка покачал головой.
— Плохо, — сказал он. — Но мы починим. Я вчера у соседа доски взял, у дяди Миши. Он мне отдал старые, но крепкие.
Надо только подровнять.
Он сбросил мешок, достал пилу, молоток и гвозди. Агния стояла рядом, не зная, что делать. Она привыкла всё делать сама, привыкла не просить помощи, привыкла, что никто не приходит.
И теперь, когда он стоял здесь, в её дворе, с инструментом в руках, она чувствовала странное, почти забытое чувство — что она не одна.
— Я гвозди принесу, — сказала она. — У меня есть, в сарае.
— Неси, — кивнул он.
Она сбегала в сарай, принесла целую горсть больших чёрных гвоздей. Он взял их, пересчитал и улыбнулся.
— Хватит. Давай работать.
Они работали рядом — он прибивал доски, она подавала ему гвозди и держала доски, пока он вбивал их. Снег под ногами хрустел, воздух был морозным и чистым, и от работы становилось тепло. Юрка снял безрукавку, остался в одной рубахе, и Агния видела, как напрягаются его мышцы, когда он забивает гвозди. Она смотрела на его руки — сильные, загорелые, с чёткими жилами, — и у неё перехватывало дыхание.
— Агния, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты чего молчишь?
— А что говорить? — ответила она тихо.
— Ну, хоть что-нибудь. Ты всегда такая молчаливая была. Я помню, в школе ты на всех обижалась, никогда не отвечала, только в глаза смотрела.
Она вздохнула.
— А что я могла ответить? Они смеялись, я уходила. Или плакала. А потом привыкла.
Юрка остановился, опустил молоток и повернулся к ней. Взгляд его был серьёзным, без тени улыбки.
— Знаешь, — сказал он, — я тогда был дурак. Мы все были дураки. Мы не видели, какая ты. Мы видели только то, что нам показывали. А тебя никто не показывал. Ты сама по себе была. Как… как одинокое дерево в поле. Мы думали, что ты слабая. А ты сильная.
Она опустила глаза, не зная, что ответить. Слова его падали в душу, как капли в сухую землю, и она впитывала их с жадностью, боясь поверить.
— Ты не знаешь меня, — сказала она. — Я не умею… я не умею быть с людьми. Я привыкла одна. И я боюсь…
— Чего боишься? — спросил он мягко.
— Боюсь, что это всё… неправда. Что ты уйдёшь, как все. И останется только боль.
Он подошёл ближе, взял её за руку. Его ладонь была тёплой, даже горячей, и она накрыла её холодные пальцы.
— Я не уйду, — сказал он тихо. — Ты мне веришь?
Она подняла на него глаза. Серые, влажные, полные сомнений и надежды. Она хотела сказать «нет», потому что так было безопаснее. Но вместо этого она сказала:
— Верю.
И он улыбнулся — той улыбкой, которую она запомнила навсегда. Простой, искренней, без тени насмешк.
. Он отпустил её руку, взял молоток и вернулся к работе. Но теперь между ними было что-то новое — невидимая нить, которая связала их крепче любых гвоздей.
К обеду забор стоял ровный, крепкий. Юрка забил последний гвоздь, отошёл назад и осмотрел свою работу. Потом перевёл взгляд на Агнию.
— Надо бы дров заготовить, — сказал он. — Я слышал, скоро морозы. У тебя поленница, я видел, почти пустая.
— У меня есть дрова, — ответила она. — Я сама колола.
— Я знаю. Но давай я помогу. Вдвоём быстрее.
Они перешли к дровяному сараю. Юрка взял топор, поднял его, и с одного удара расколол чурбак на две ровные половины.
Агния смотрела, как он работает — легко, красиво, ритмично. Она стояла рядом, подбирала полешки и складывала в поленницу. И в этой работе, в этом молчании, не было неловкости. Только тихая, тёплая радость.
— Агния, — сказал он, когда солнце начало клониться к закату. — У тебя ужин есть?
Я проголодался.
Она растерялась:
— У меня… картошка есть, хлеб. Могу сварить щи.
— Щи — это хорошо. Я люблю щи. Тем более твои.
Она покраснела и отвернулась, чтобы не показывать ему своё лицо. Но он и так всё видел.
Они вошли в дом. Агния зажгла лампу, поставила чугунок с водой на печь. Юрка сел за стол, оглядел избу — маленькую, чистую, уютную. На столе лежала скатерть, в углу — образок, на печи — горшки. Всё было просто, бедно, но в этом чувствовался порядок, тепло, женские руки.
— У тебя хорошо здесь, — сказал он. — Тихо.
— Привыкла, — ответила она, помешивая щи. — Раньше было пусто, а теперь… теперь я будто заново живу.
— А я? — спросил он, и в голосе его появилась лёгкая усмешка. — Я в твоей жизни есть?
Она замерла, держа ложку в руке. Потом медленно обернулась, посмотрела на него — такого большого, сильного, чужого и родного одновременно.
— Есть, — сказала она. — Ты есть.
Он встал, подошёл к ней, обнял её за плечи. И она прижалась к его груди, почувствовав, как бьётся его сердце — ровно, сильно, как отбойный молот.
Слёзы навернулись на глаза, и она не стала их сдерживать. Они потекли по щекам, обжигая морозную кожу.
— Всё будет хорошо, — сказал он. — Я буду рядом.
Слышишь? Рядом.
Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. И в этот момент за окном, у калитки, мелькнула тень. Кто-то стоял и смотрел в окно. Агния заметила её, вздрогнула, отстранилась.
— Кто там? — прошептала она.
Юрка обернулся, глянул на тёмное стекло и усмехнулся.
— Мать, — сказал он коротко. — Не верит, что я просто забор чинить пришёл.
Он отпустил Агнию, подошёл к двери и открыл её. На крыльце стояла Полина, бледная, с перекошенным лицом. В руках она сжимала пустое ведро, но в глазах её была не нужда, а ярость.
— Юрка, — сказала она шипящим голосом. — Ты чего тут делаешь? Я тебя ищу уже час! Домой иди, обед стынет.
— Мама, — ответил он спокойно, но твёрдо. — Я у Агнии пообедаю. Ты не волнуйся.
Полина перевела взгляд на Агнию, стоявшую в дверях с мокрыми от слёз глазами, и злость её стала ледяной.
— Ты, — сказала она, обращаясь к Агнии, как к пустому месту. — Что ты делаешь? Ты моему сыну голову морочишь! У него невеста есть! Валька! Ты… ты зачем его к себе тянешь, уродина?
Агния сжала кулаки, но не отвела взгляда. Она смотрела прямо на Полину, и в глазах её не было страха. Только тихое, спокойное достоинство.
— Он сам пришёл, — сказала она. — Я не звала.
— Она правду говорит, мама, — перебил Юрка. — Я сам пришёл. И я завтра тоже приду. И послезавтра. Ты не мешай.
Полина открыла рот, чтобы ответить, но закрыла. Она видела, что сын не шутит. В глазах его была та же упрямая твёрдость, что в детстве, когда он не хотел уступать в драке. И она поняла: она проиграла.
— Эх, — сказала она, сплюнув на снег. — Будь по-твоему. Но ты ещё пожалеешь, Юрка. Не на ту загляделся.
Она развернулась и ушла, оставив в снегу глубокие следы. Юрка закрыл дверь, повернулся к Агнии и взял её за руки.
— Не обращай внимания. Я ей скажу. Но ты… ты прости её. Она просто любит меня. По-своему.
Агния кивнула. Щи на печи закипели и булькали, наполняя избу запахом сытости и тепла. Они сели за стол, и Юрка сказал:
— Завтра я приду крышу чинить. Я же обещал.
— Я буду ждать, — ответила она.
И в этот вечер, когда за окном синел снег и горел в печи огонь, Агния впервые за долгие годы почувствовала, что дом её — не просто стены. Он стал тёплым. Живым. Настоящим.
Она знала, что Полина не успокоится, что сплетни поползут по деревне, что соседки будут судачить у колодца. Но ей было всё равно. Потому что рядом сидел мужчина, который сказал: «Я буду рядом».
И этого было больше, чем она смела мечтать.
Продолжение следует.
Глава 4