Сергей опять хлопнул ящиком комода так, будто Вика не в спальню зашла, а в сейф с документами полезла.
– Я же просил туда не лазить.
Он стоял у шкафа в майке, одной рукой держал ремень, другой уже задвигал верхний ящик обратно. Там под стопкой его футболок лежали какие-то провода, старый чехол от телефона, квитанции, но Вика даже толком не успела посмотреть. Она и не собиралась. Просто искала Лизину заколку, которая, как всегда, загадочным образом оказалась не там, где должна быть.
– Я не лазила, - сказала она. - Заколка туда укатилась.
– Ну так спросила бы.
– Сергей, это комод, а не твоя барсетка.
– Очень смешно.
Он застегнул ремень, взял со стула рубашку и вышел на кухню. Вика осталась стоять с этой детской заколкой в руке и слушать, как он там открывает холодильник, наливает себе воду и чем-то гремит слишком громко. Последние месяцы он раздражался по мелочам с какой-то болезненной жадностью, будто каждый ее лишний шаг рядом съедал у него силы. Если она подходила сзади, пока он сидел в телефоне, экран сразу ложился вниз. Если она спрашивала, почему опять задержался, он коротко отвечал:
– Устал.
Если Лиза лезла вечером обниматься, он обнимал, но уже вполоборота, как человек, у которого голова еще в другом месте.
Вика все это видела. Не слепая. Просто каждый раз пыталась найти мирный вариант. Возраст. Работа. Нервы. Мужики к сорока трем годам становятся тяжелее, это все говорят. Да и Лиза все чувствовала. Стоило им заговорить жестче обычного, она сразу затихала, начинала рисовать в комнате или ходила за Викой хвостом, не задавая вопросов. Поэтому Вика держала дом на ровном голосе, на привычных супах, на «папа устал», на «не сейчас». Как будто если самой не дергать нитку, то шов не разойдется.
В тот вечер Лиза уснула поздно. Сначала искала пенал, потом вспомнила, что на завтра нужен распечатанный доклад про сов, потом плакала, что у нее «все криво» в тетради. Сергей сидел в кухне с телефоном и делал вид, что не слышит. Только раз крикнул:
– Ну долго у вас там еще?
Вика уложила дочь ближе к одиннадцати. Сама уже еле держалась на ногах. Телефон у нее почти сел, зарядка куда-то делась, и она пошла в спальню искать запасную. Ту самую, старую, которую они обычно держали в комоде «на всякий случай». Сергей в это время был в ванной. Вода шумела, дверца душевой кабины глухо стукнула, потом заскрипела полка. Значит, минут пять есть.
В спальне горел только ночник. Полумрак, незастеленная кровать, его брошенные на стуле джинсы. Вика подошла к комоду и открыла верхний ящик.
Сначала ничего особенного. Футболки. Пара носков. Зарядный провод, но не тот. Она поддела стопку рукой, и под ней, у самой задней стенки, оказался дешевый смартфон в простом черном чехле. Не его основной, хороший айфон, который он таскал с собой. Этот был какой-то чужой уже на вид. Лишний.
Вика взяла его в руки. Сердце ударило так резко, что даже в ушах пошел шум. На секунду хотелось просто положить обратно и закрыть. Сделать вид, что не видела. Но пальцы уже нажали кнопку сбоку.
Экран загорелся.
Пароль.
Она ввела его обычный. Дату рождения Лизы. Экран открылся сразу, будто телефон и не собирался прятаться по-настоящему.
Первая мысль была даже почти облегченная в своей мерзости: любовница. Ну все. Обычная грязная история, про которую орут в маршрутках и шепчутся на лестнице. Больно, да. Унизительно. Но хотя бы понятно.
Через минуту стало ясно, что все хуже.
Переписка сверху. Алина.
Не сердечко, не «зая», не смешной псевдоним. Просто Алина. И под этим простым именем - полтора года жизни.
«Закину деньги утром, не переживай.»
«Егору кеды сам куплю, не бери пока.»
«Сейчас не могу говорить, дома.»
«Ты поела хоть?»
«Не плачь, я приеду в среду.»
«Люблю вас.»
Вика села на край кровати, потому что ноги перестали держать. Пальцы листали вверх, вниз, снова вверх. Сообщения тянулись месяцами. Не тайный флирт на уровне «скучаю» и «целую». Там была рутина. Быт. Заботы. «У Егора кашель, купи сироп». «Не забудь куртку ему тоньше, уже тепло». «День рождения хорошо прошел, спасибо за велосипед». Велосипед. Вика даже закрыла глаза на секунду. Лизе он в прошлом году полмесяца объяснял, что новый самокат «не ко времени», потому что деньги не с неба падают.
Она открыла фото.
Сергей на детской площадке рядом с мальчиком лет десяти, в синей шапке с динозавром. Сергей с пакетами у подъезда незнакомого дома. Сергей за столом в чужой кухне, режет арбуз, а где-то сбоку детская рука тянется к тарелке. Сергей, которого дома в последние месяцы будто становилось все меньше, там был плотный, живой, включенный. Не «устал». Не «потом». Нормальный.
Мальчику было десять. Старше Лизы на год. И это почему-то добивало особенно. Пока их дочь рисовала ему открытки на 23 февраля и ждала, когда он «в выходные точно поиграет», он уже давно был для чужого мальчишки тем самым взрослым, который приезжает, привозит, обещает.
В памяти полезли его домашние фразы. Как он в августе сказал:
– Лагерь подождет, Вика. Сейчас не до жиру.
Как в сентябре морщился:
– Планшет ей и этот нормальный, чего ты начинаешь.
Как зимой спорил из-за куртки:
– Сезон доходит, возьмем на распродаже, не горит.
И теперь каждое «не горит», каждое «не время», каждое «денег нет» завоняло так, что Вике стало физически трудно дышать.
***
Вода в ванной перестала шуметь.
Она встала. Телефон так и остался у нее в руке. Сердце било в горле, но уже не от страха. От какой-то белой, сухой злости.
Сергей вышел из ванной с полотенцем на шее, мокрые волосы приглажены ладонью. Увидел ее, потом телефон, и остановился прямо в дверях.
Вот в эту секунду по его лицу было видно все. И что он узнал телефон. И что понял, насколько много она уже успела увидеть. И что врать по мелочи - мол, рабочий, старый, не мой - уже бессмысленно.
Вика не спросила «что это». Не сказала «кто она». Голос вышел чужой, высокий и очень ровный.
– Это кому ты полтора года наши деньги носишь?
Сергей молчал секунду. Потом сделал шаг вперед.
– Дай сюда.
– Только попробуй.
Он остановился.
– Вика, давай без истерики.
– Без истерики? Ты полтора года живешь второй жизнью, а я должна без истерики?
– Ты не понимаешь.
– Да куда уж мне. Объясни. Вот это «Егору кеды сам куплю» - это что? А «люблю вас» - это тоже помощь по линии соцзащиты?
Он провел рукой по мокрым волосам, потом по лицу. Сел на стул у стены, как будто разговор предстоял длинный и утомительный. Это ее взбесило сильнее всего. Не кинулся оправдываться, не испугался по-настоящему. Уселся, как человек, который сейчас будет разруливать сложную ситуацию.
– Это все не так, как выглядит.
– Ты с ума сошел? А как это выглядит, Сергей? Как кружок добрых дел?
– Там сложная история.
– Конечно. Там всегда сложная история. У мужиков типа тебя почему-то никогда не бывает простого «я врал». Всегда обстоятельства.
Он вздохнул.
– У нее никого нет. Слышишь? Никого. Мальчишка без отца, все на ней, с работой беда была. Я просто... не смог в какой-то момент отвернуться.
Вот это «не смог отвернуться» и добило.
Вика даже не сразу закричала. Сначала только смотрела, как на чужого человека, который вдруг заговорил на языке, где подлость называется мягкостью.
– Жалко стало? - спросила она.
– Да. Стало жалко. И ее, и пацана. Ты не знаешь, как они жили.
– А я, значит, знаю, как мы жили?
Он поднялся.
– Не передергивай.
– Я передергиваю? Жалость - это разово перевести денег. Помочь с больницей. Спросить у знакомого про работу. Жалость - это не полтора года спать с женщиной и не писать ей «люблю».
– Все зашло слишком далеко.
– Само? Случайно? Телефон второй сам завелся? Деньги сами перевелись? Велосипед мальчику сам вырос?
Она уже почти кричала. Из детской послышалось шевеление. Сергей сразу бросил взгляд туда.
– Тише, Лизу разбудишь.
– Не тебе мне про Лизу говорить!
Он дернулся.
– Я и о ней думаю.
– Да? Где именно ты о ней думаешь? Между «дома» и «приеду в среду»?
Сергей зло выдохнул.
– У тебя все черно-белое. Всегда было.
– Зато у тебя, я смотрю, очень цветное. Здесь жена с дочкой, там жалкая женщина с ребенком, а ты посередине как святой.
– Не строй из меня урода.
– А кто ты?
– Человек, у которого сердце не камень.
Вика даже отшатнулась от этих слов, будто он ее ударил.
– Сердце у тебя не камень только на стороне, Сергей. Дома у тебя на всех сил не хватало.
– Потому что дома у нас давно уже...
Он осекся.
– Что?
– У нас давно все тяжело.
– Ах вот оно что. И что же, тяжело настолько, что ты решил завести вторую семью из жалости?
Он повысил голос тоже:
– Да не заводил я семью!
– А что? Секцию помощи одиноким матерям по средам?
Он рванулся к ней и выхватил бы телефон, если бы она не отступила.
– Перестань орать.
– Нет, это ты перестань прикрываться ребенком. Чужую беду ты устроил мне в моей постели, Сергей. Не надо теперь изображать благотворительность между двумя бабами.
Он замолчал, и в этой паузе было уже не смущение. Злость. Настоящая, мужская, оттого что удобная схема ломалась и приходилось выглядеть не хорошим человеком в сложной ситуации, а тем, кем он и был.
– У тебя вообще нет сочувствия, - сказал он сквозь зубы. - Никогда не было. Ты не умеешь понять, что бывают вещи сложнее твоих обид.
Вика засмеялась так резко, что сама испугалась звука.
– Моих обид?
– Да! Ты вечно про себя. Про Лизу. Про дом. Про быт. А там реальные люди, которым было тяжело.
– Реальные? А мы кто?
– Я не это имею в виду.
– Нет, именно это. Нашей дочери ты говорил «потом». Потом лагерь. Потом планшет. Потом куртка. А там чужому мальчику уже давно был добрым дядей с кошельком!
Лицо у Сергея пошло пятнами.
– Не смей так говорить про ребенка.
– А ты не смей прикрываться им! Это ты его сюда притащил между нами, не я!
Она листнула еще одно фото и сунула телефон ему почти в лицо.
– Это что? Ты на площадке с ним. Это что? Ты на его дне рождения. А это? «Горжусь тобой, мужик». Ты ему «мужик» пишешь, слышишь? Пока наша Лиза сидела и ждала, когда у папы будет настроение с ней сделать поделку.
– Не было там ничего такого, - сказал он уже слабее, но все еще цепляясь. - Просто привязался пацан. Я не мог...
– Не мог что? Не мог уйти? Не мог не строить из себя нужного? Тебе это нравится, да? Быть везде хорошим. Тут уставший добытчик, там спаситель с переводами.
Она сама чувствовала, что несет уже не по порядку, а все сразу. Деньги. Фото. Лиза. Полтора года. Его «устал». Ее «не сейчас». Но остановиться было невозможно.
– Сколько денег? - спросила она.
– Что?
– Сколько ты туда принес?
– Вика...
– Сколько?
Он отвел взгляд.
– Разное было.
– Цифру.
– Я не считал.
– Конечно. На Лизин лагерь ты считал. На сапоги ты считал. На новый смеситель ты считал. А на свою доброту нет?
Сергей вдруг взорвался:
– Да потому что с вами вечно все только через расчет! Сколько, когда, почему! Невозможно жить под лупой!
– Под лупой? - Вика шагнула к нему. - Под лупой, Сергей, живет человек, которому нельзя даже выдохнуть лишний раз, чтобы не спалиться. Это не я второй телефон в комоде прячу.
В детской скрипнула дверь.
Они оба обернулись.
Лиза стояла в коридоре сонная, в пижаме с лисами, с растрепанной косой. Глаза огромные, испуганные. Она сначала посмотрела на мать, потом на отца, потом на телефон в Викиной руке.
– Мам?
И вот тут Вику как будто ударили по затылку. Она сразу осеклась. Все, что внутри еще секунду назад горело, пришлось запихнуть назад голыми руками.
– Иди ко мне, - сказала она быстро, уже другим голосом.
Лиза подошла неуверенно.
– Вы почему кричите?
– Ничего. Просто взрослые... громко разговаривают.
– Ты плачешь?
– Нет. Пойдем в комнату.
Она увела дочь обратно, села к ней на кровать, укрыла одеялом.
– Мам, папа уйдет?
Вика на секунду закрыла глаза.
– Сейчас ночь. Спи.
– А ты?
– Я здесь.
Лиза смотрела на нее так внимательно, будто уже знала, что слова ничего не исправляют.
– Только не кричите больше, ладно?
– Ладно.
Она сидела рядом, пока у Лизы не выровнялось дыхание и дочка заснула. Потом встала, тихо вышла и прикрыла дверь.
Сергей ждал в спальне. Уже натянул штаны, футболку. Не потому что собрался уходить. Скорее потому, что так проще спорить - одетым, собранным, при теле.
– Вот видишь, - сказал он тихо. - Зачем ты это устроила ночью?
– Я устроила?
– Да. Можно было дождаться утра.
– А ты полтора года ждал утра, Сергей?
Он устало потер переносицу.
– Нам надо спокойно обсудить.
– Нет. Нам надо разъехаться.
Он уставился на нее.
– Не руби с плеча.
– С плеча? Ты мне вторую семью в комод положил.
– Не семью.
– А что?
– Я уже сказал. Ситуация.
– Тогда иди спать в свою ситуацию.
Он покачал головой.
– Ты сейчас не соображаешь.
– Очень даже. Впервые за долгое время, кажется, соображаю.
Она подошла к шкафу, достала сумку. Сначала свою, потом Лизину спортивную. Сергей не сразу понял, что она делает.
– Ты куда?
– Не твое дело.
– Вика, хватит.
– Нет, это ты хватит. Со своими объяснениями про доброе сердце. Со своим «жалко». Со своим «ты не понимаешь». Мне больше нечего тут с тобой понимать.
Он попытался взять ее за локоть. Она выдернула руку.
– Не трогай.
– Ты ребенка среди ночи куда потащишь?
– Туда, где мне не будут рассказывать, что изменять можно из жалости.
Она бросала в сумку все подряд: Лизины легинсы, зарядку от планшета, свою кофту, зубные щетки, аптечку, детского плюшевого зайца, без которого дочь плохо спала в чужом месте. Сергей стоял рядом и все еще пытался говорить тем самым «разумным» тоном, будто вопрос только в градусе ее эмоции.
– Давай хотя бы до утра.
– Нет.
– Ты травмируешь Лизу.
– А ты что сделал?
– Я не хотел этого.
– Чего именно? Телефон спрятать? Или полтора года вести две жизни?
– Я не планировал, что так выйдет.
– Конечно. Оно просто само вышло. Само купило мальчику велосипед. Само написало «люблю вас». Само мне в глаза смотрело и говорило, что денег нет.
Он сел на край кровати и впервые за весь разговор выглядел не злым, а растерянным. Но Вику это уже не трогало. Слишком поздно было для его растерянности.
Она позвонила Кате, своей подруге, в половине третьего ночи.
– Кать. Прости. Можно я приеду?
Пауза. Потом сонный, но сразу собранный голос:
– Что случилось?
– Потом. Я с Лизой.
– Приезжай.
Когда Вика будила дочь, та сначала не поняла.
– Куда?
– К тете Кате.
– Ночью?
– Да.
Лиза не заплакала. Просто стала одеваться очень молча. Это было хуже слез.
Сергей еще пошел за ними в прихожую.
– Вика, ну ты хотя бы напиши, где вы.
– Напишу.
– Надо обсудить.
– Полтора года ты обсуждал это без меня.
Она натянула Лизе шапку, сама накинула пальто поверх домашней футболки, потому что уже не было сил искать свитер. Взяла сумки. Лиза держала зайца под мышкой и все время оглядывалась на отца.
– Пап, ты придешь завтра?
Сергей открыл рот, но Вика сказала раньше:
– Пошли.
На улице был мокрый темный двор с одной горящей лампой у подъезда. Такси пахло елочной вонючкой и чем-то сладким. Лиза уснула у нее на плече через десять минут, всхлипнув во сне один раз. Вика сидела прямо, не шевелясь, и смотрела в окно на пустые светофоры. Внутри все уже не горело. Было как после пожара: черно, липко, еще горячо местами, но без огня.
***
У Кати в квартире было тепло и тесно. На кухне стояла сушилка с бельем, в коридоре валялись кроссовки сына, который сейчас был у бабушки. Катя открыла дверь в халате и сразу все поняла по лицу Вики. Ничего не спросила в прихожей.
– Лизу сюда, на диван. Ты чай будешь?
– Не знаю.
– Будешь.
Пока Вика укладывала дочь, Катя уже налила чай и достала печенье. На столе горела маленькая лампа под шкафчиком. Обычная ночная кухня. От этого хотелось выть.
– Он? - спросила Катя.
Вика кивнула.
– Любовница?
– Хуже.
– Что может быть хуже?
– Вторая семья. Почти вторая семья.
И ее прорвало снова. Уже не криком, а рваными фразами, через паузы, через «подожди», через «я сейчас». Катя сидела напротив и только иногда спрашивала:
– Телефон где?
– Дома остался.
– Лиза слышала?
– Да.
– Господи.
***
Под утро, когда чай давно остыл, Вика наконец достала свой телефон и написала Сергею. Долго стирала. Вариантов было много, но все звучали или слишком истерично, или слишком слабо. В итоге отправила:
«Нам надо разъезжаться. С квартирой потом. Но жить с тобой я больше не буду.»
Он ответил почти сразу. Видимо, не спал.
«Ты рубишь с плеча. Надо поговорить спокойно. Не делай вид, что все так просто.»
Она посмотрела на это «не делай вид» и выключила звук.
Утром Лиза проснулась не сразу. Сначала долго щурилась на чужой потолок, потом вспомнила и тихо спросила:
– Мы у тети Кати надолго?
Вика сидела у окна с чужой кружкой кофе в руках. За стеклом серел двор, дворник толкал снеговую кашу лопатой.
– Пока не знаю.
– Папа нас выгнал?
– Нет.
– А что тогда?
Вот тут у Вики впервые задрожал подбородок. Не в скандале. Сейчас. На простом детском «а что тогда».
– Взрослые иногда очень плохо поступают, - сказала она.
– Папа плохо поступил?
– Да.
Лиза помолчала, теребя у зайца ухо.
– А ты?
– И я, наверное, где-то тоже.
– Ты кричала.
– Кричала.
Лиза кивнула, как будто складывала пазл, который все равно не сходился.
***
Днем Сергей звонил семь раз. Потом написал:
«Мне нужно забрать вещи на работу.»
И еще:
«Не настраивай Лизу против меня.»
Вот это уже было почти смешно. Он полтора года устраивал параллельную жизнь, а теперь боялся, что его «настроят». Вика ответила только вечером:
«К Лизе придешь тогда, когда я буду готова это обсуждать. Вещи в квартире, забирай пока меня нет. Мы несколько дней побудем у Кати»
Квартира, деньги, школа, кто где будет жить - все это лежало впереди тяжелой кучей. Но сейчас хотя бы не надо было слушать, как он ходит по кухне и объясняет свою подлость мягким сердцем.
***
Через два дня она вернулась домой за одеждой и школьными вещами. Сергей был на работе. В спальне верхний ящик комода стоял полуоткрытый. Пустой. Второго телефона там уже не было.
Вика постояла над этим ящиком, потом взяла из кладовки большую коробку из-под зимних сапог и начала складывать туда его мелочи со своей половины комнаты. Бритву. Запонки. Старые чеки. Зарядки. Ремень. Футболку, которую он почему-то всегда бросал на спинку кровати. Не в истерике. Просто чтобы не лежало больше вперемешку с ее жизнью.
Лиза в это время сидела на кухне и рисовала. Когда Вика вынесла коробку в коридор, дочь подняла голову.
– Это папино?
– Да.
– А зачем ты убираешь?
– Потому что пока так надо.
Лиза посмотрела на коробку, потом на мать.
– Можно я свои фломастеры туда не положу?
Вика даже не сразу поняла.
– Можно, зайка. Твои не надо.
Вечером она переставила комод. На место верхнего ящика положила свои бумаги, зарядки, Лизины резинки, крем для рук, старую фотографию из отпуска, где они еще втроем на набережной и все улыбаются так, будто никто никого потом не предаст. Фотографию хотела выкинуть, но не выкинула. Просто положила подальше вглубь шкафа.