— Пустите, пустите меня! Света, Светочка, забери меня, не могу без тебя!
Карина рвалась к гробу. Надя и Зина держали её с обеих сторон, но мать никого не слушала. Голосила так, что соседи за плетнём переглядывались и не знали, смотреть или отойти.
Было у Карины три дочери. Надя, постарше, восемнадцать лет, хозяйственная, с характером. Зина, серединка, тихоня. И Светлана, самая младшая, шестнадцати годков, та самая, которую сейчас укладывали в гроб из тёсаных досок.
Света была другая. Не то чтобы лучше, просто другая. Карина не умела объяснить этого соседкам, когда те спрашивали, почему мать так убивается. У Карины было три дочери, а убивалась она так, словно потеряла одну жизнь на двоих.
Может, потому что поздняя. Может, потому что похожа на бабку Фросю, рано ушедшую, и в этой похожести было что-то острое. Может, потому что Света умела смотреть на мать так, что всё остальное переставало существовать: работа, огород, усталость, и оставались только они двое на завалинке, плечом к плечу, и сверчки за огородом.
— Сиди, мама, куда торопиться.
— Да дел же полно.
— Успеешь с делами.
И Карина оставалась. Сидела. Дышала.
В феврале Света простыла. Поначалу ничего особенного, насморк, кашель, лёгкий жар. Пришла бабка Авдотья с травами, заварила что-то горьковатое, велела пить три раза в день. Карина клала дочери на лоб тряпку с уксусом, давала малиновое варенье, меняла холодные компрессы. Света терпела, улыбалась. Спрашивала маму глазами: чего переживаешь, мама, всё же хорошо.
Не стало хорошо. К концу недели она уже не улыбалась. Металась. Говорила что-то невнятное, звала кого-то. Щёки горели, а ноги были ледяные.
На девятый день Света умерла, не выходя из бреда.
Карина не могла принять, что дни продолжаются. Что петух орёт, что корова просится на двор, что надо варить картошку, потому что голодно. Каждую ночь она шептала:
— Забери меня, Светочка. Забери.
Надя слышала. Укрывала мать одеялом, лежала рядом до утра. Молчала.
Прошло полгода. Осенью пошли по орехи: Карина, Надя и Зина. День был синий, ясный, как бывает только в сентябре. Нашли хорошее место, набрали. Карина работала молча, не переговаривалась с дочерями.
Потом потемнело.
Не от тучи, не от закрывшегося солнца, солнце стояло на месте, синева никуда не делась. Но что-то изменилось в воздухе. Надя потом говорила: как перед грозой, только без запаха. Деревья накренились в одну сторону, туда, где стояла мать. Ветер завыл и закружился над ней. Надя попыталась подбежать и не смогла: ветер бил в лицо, листья и труха лезли в глаза. Зина упала на колени.
Карина стояла в центре этого как вкопанная. Не закрывалась, не пригибалась. Просто стояла.
Потом всё стихло.
Надя добежала, схватила мать за руки. Та лежала на земле, орехи рассыпались кругом. Смотрела в небо.
— Мама!
Карина повернула к ней голову и сказала тихо, почти спокойно:
— Светочка приходила.
Домой её вели под руки. Больше она сама не вставала.
Перед смертью Карина позвала Надю. Взяла за руку, подержала, потом сказала:
— Если дочь родится, назови Светой.
Надя вышла замуж через два года. Дочку назвала Светланой.
У этой Светланы тоже была дочь, а у той дочери своя дочь, Таня. Между страниц старого песенника, что достался ей от бабушки, она нашла пожелтевшую карточку: девушка стоит в саду, сзади надпись «Светочка, 1935». Так эта история и всплыла.
Что было в том лесу, ветер или что-то другое, никто никогда не объяснил. Сёстры не сомневались: Карину забрала Света, как та и просила. Всё равно её ждала.
Случайный вихрь в ясный сентябрьский день — или Света и вправду пришла за матерью?
Здесь негромко рассказывают такие семейные были — заходите ещё.