Часть 2 Глава 8 рассказа "Эхо фестивальных дней"
Зима в этом году выдалась суровой и безжалостной. Ледяной ветер гонял по замерзшим тротуарам колючую снежную крупу, а серое небо, казалось, навсегда опустилось над городом, лишая людей последних лучиков солнечного света. Для Алены эта зима стала самым тяжелым испытанием в жизни. Времени на сантименты, девичьи слезы или воспоминания о романтическом лете просто не осталось — ее будни превратились в суровый, жестко расписанный марафон на выживание.
Живот уже отчетливо округлился, и скрывать беременность под свободной одеждой становилось все труднее. Каждый день Алены начинался задолго до рассвета. Первые три месяца ее мучил изнурительный, изматывающий токсикоз. Утренний подъем превращался в настоящую пытку: едва открыв глаза, она чувствовала подступающую к горлу тошноту. Сжав зубы, Алена сползала с кровати, шла на кухню, где мама молча протягивала ей стакан теплой воды с лимоном и сухарик — единственное, что хоть как-то помогало удержать равновесие в желудке.
Любовь Игоревна сдержала свое слово. Она больше не кричала, не упрекала дочь и не вспоминала ту страшную сцену с пощечинами. Но ее молчаливая, строгая забота порой давила на Алену сильнее любых слов. Мама превратилась в сурового надзирателя, главная цель которого — во что бы то ни стало сохранить здоровье дочери и заставить ее окончить институт. Каждое утро она проверяла, тепло ли одета Алена, застегивала на ней тяжелый пуховик и совала в карман яблоко или контейнер с легким обедом.
В университете Алене приходилось тяжелее всего. Первый курс требовал огромной отдачи, а ее организм сейчас отдавал все силы на построение новой жизни. На лекциях безумно хотелось спать, голова раскалывалась от духоты в аудиториях, а от запахов в студенческой столовой Алене становилось дурно. Ей приходилось сидеть на самых дальних рядах, поближе к двери, чтобы в любой момент можно было незаметно выскочить в коридор.
— Аленка, ты что-то совсем бледная стала, — как-то заметила ее одногруппница Катя, разглядывая ее осунувшееся лицо и темные круги под глазами. — И пуховик этот оверсайз у тебя огромный, словно ты в нем тонешь. Заболела, что ли?
— Да так, просто не высыпаюсь, нагрузка большая, — натянуто улыбалась Алена, поглубже пряча руки в карманы куртки.
Она очень боялась огласки. Боялась косых взглядов, шепота за спиной и жалости. Ей не нужна была ничья жалость. Гордость, проснувшаяся в ней после разговора с мамой, не позволяла ей казаться слабой. Она заставляла себя учиться на «отлично». Пока другие девчонки после пар бежали в кино, на свидания или шумно обсуждали предстоящие новогодние вечеринки, Алена шла прямиком в библиотеку или домой. Она учила билеты, писала курсовые, превозмогая ломоту в пояснице и постоянную усталость.
Вечера дома были тихими и монотонными. Алена ложилась на диван, подложив под поясницу подушку, и долго смотрела в потолок. В эти минуты, когда дневная суета отступала, в ее душу прокрадывалось щемящее, леденящее одиночество. Она аккуратно опускала ладонь на живот, чувствуя, как внутри нее затихает или, наоборот, робко толкается ее маленькое чудо. Ребенок рос, и вместе с ним росла ее любовь к нему — огромная, защищающая, но в то же время пугающая. Она понимала, что обратного пути нет. Детство действительно закончилось.
Именно в эти долгие зимние вечера перед глазами Алены снова вспыхивали огни Грушинского фестиваля. Запах кострового дыма, прохлада ночного тумана и горячая, надежная ладонь Дениса. Ей безумно не хватало его. Порой рука сама тянулась к телефону, пальцы замирали над его номером в контактах, но Алена тут же одергивала себя. Она вспоминала его слова о том, что он студент, что зависит от родителей, и ее гордость превращалась в каменную стену.
- Зачем портить ему жизнь? — думала она, сглатывая горькие слезы. — Он там, в своем городе, веселится, сдает сессию, гуляет. Зачем я ему со своими проблемами, со своей беременностью? Если бы я была ему по-настоящему нужна, он бы хоть раз написал за эти месяцы…
Она не знала и не могла знать, что Денис в этот самый момент переживает собственный ад, спасая мать после попытки самоубийства, и точно так же боится потревожить ее, считая себя недостойным. Их гордость, страх и обстоятельства возвели между ними глухую стену.
Зимняя сессия в январе стала для Алены настоящим полем боя. Экзамены шли один за другим. От стресса живот часто каменел, и ей приходилось пить разрешенные врачом Но-шпу и валерьянку. На экзамене преподаватель долго всматривался в ее бледное лицо, а потом, заметив, как она тяжело вздохнула и непроизвольно придерживает рукой живот под свободным свитером, все понял. На его лице промелькнула редкая, теплая улыбка. Он не стал задавать лишних вопросов, быстро пролистал ее идеально написанную зачетную работу и поставил «отлично».
— Удачи вам, голубушка. Берегите себя, — тихо сказал преподаватель, возвращая зачетку.
Выйдя из здания университета на крыльцо, Алена вдохнула морозный январский воздух. Зачетка в ее руке приятно грела — все экзамены сданы на «хорошо и отлично», академ брать не придется. Она выдержала этот семестр. Мама будет гордиться.
Снег падал крупными, пушистыми хлопьями, покрывая серый город чистым, белым покрывалом. Алена медленно пошла к остановке. Внутри нее под сердцем было тепло. Она знала, что впереди её ждет следующая сессия, роды и тяжелые бессонные ночи. Но страх, который парализовал ее в сентябре, уступил место спокойной, взрослой силе. Эхо фестивального лета больше не казалось ей ошибкой или грязью, как говорила мама. Это был ее путь, ее судьба.
Да, возможно, она слишком поторопилась. В глубине души, когда усталость наваливалась свинцовым грузом, Алена честно признавалась себе: если бы не эта беременность, всё сейчас было бы бесконечно проще. Ей не пришлось бы каждое утро бороться со страшной тошнотой, судорожно прятать фигуру под бесформенными вещами и замирать от ужаса при мысли о том, что тайное вот-вот станет явным для всего университета. Она могла бы, как и все её сверстницы, беззаботно гулять по заснеженным улицам, пить кофе с подругами, готовиться к весенним праздникам и думать только об оценках. Жизнь была бы легкой, понятной и предсказуемой. Порой на нее накатывала глухая, эгоистичная обида на саму себя за ту роковую минутную слабость под звездным небом. Обида за то, что она добровольно лишила себя остатков беззаботной юности, взвалив на плечи неподъемную ношу. Ей было чертовски тяжело, и мысль о том, «как было бы лучше», колола сердце острой иголкой. Но чувствуя, как жизнь толкается внутри, ей становилось стыдно за свои эгоистичные мысли. Это солнышко, росшее внутри, грело её даже в самый жуткий мороз.
Алена взрослела и раскрывалась как сильная личность, способная держать удар судьбы. Ребята жили по-разному: пока Денис боролся за жизнь матери, Алена боролась за жизнь ребенка, и оба они, сами не зная того, сдавали свои главные жизненные экзамены.
Это мой канал в МАХ. Приходите.