Утро началось с того, что Вера обнаружила на своём рабочем столе конверт без обратного адреса.
Она пришла в отдел раньше обычного, рассчитывая спокойно просмотреть сводки по делу Сомовой до того, как в кабинете появится вездесущий Харченко и начнёт грузить оперативной текучкой. Но на столе уже лежал конверт — плотный, кремовый, из дорогой бумаги, какой пользуются художники для эскизов. Её имя и звание были выведены чёрной тушью, каллиграфическим почерком — тем самым, который она узнала бы из тысячи.
Влад.
Она аккуратно, двумя пальцами, вскрыла конверт. Внутри лежал единственный лист. Ни подписи, ни обращения. Только три строчки тем же почерком:
«Смерть Елены — не моя работа. Но она восхитительна. Тот, кто это сделал, понимает красоту лучше, чем все ваши следователи вместе взятые. Ищи того, кто учился у меня».
Вера перечитала трижды. Затем поднесла лист к настольной лампе, проверяя водяные знаки. Ничего. Обычная бумага для акварели, продаётся в любом художественном магазине.
— Это он подбросил? — раздался голос за спиной.
Она обернулась. В дверях стоял Зуев, молодой капитан с красными от недосыпа глазами. В руке он держал пластиковый стакан с автоматным кофе.
— Похоже на то, — Вера протянула ему лист. — Он утверждает, что не убивал. И предлагает нам искать подражателя.
Зуев пробежал текст глазами, присвистнул.
— «Тот, кто учился у меня». У него были ученики?
— Он преподавал в детском саду и вёл кружок. Но вряд ли речь о детях. Он мог обучить кого-то позже, в колонии. Или до ареста — в андеграундной тусовке.
— Или мы имеем дело с кем-то, кто изучал его дело по газетам и теперь копирует стиль, — Зуев присел на край стула. — В любом случае это улика. Я передам в криминалистику.
— Не поможет. Он слишком осторожен, чтобы оставить отпечатки. А если и оставил — это ничего не докажет. Он имеет право писать мне письма. Я его сестра.
Зуев хмыкнул, но спорить не стал. Он уже понял, что в этом деле всё непросто.
— Есть новости по Сомовой? — спросила Вера.
— Есть. Мы подняли её телефон. Последний звонок — за два часа до смерти. Номер принадлежит предоплаченной сим-карте, зарегистрированной на несуществующее лицо. Но биллинг показал, что звонок был совершён из района Речной улицы.
Вера напряглась. Речная, 12. Мастерская.
— Ещё кое-что, — продолжил Зуев. — Мы опросили коллег погибшей из цветочного магазина. Они сказали, что за два дня до смерти Сомова была чем-то взволнована. Говорила, что встретила «старого знакомого». Кого именно — не уточнила. Но упомянула, что он художник.
— Художник, — повторила Вера.
— И ещё: примерно неделю назад она купила набор акварельных красок и кистей. Дорогой набор. Продавщица из художественного салона её опознала. Сказала, что Сомова выглядела счастливой и говорила, что «начинает новый проект».
Вера закрыла глаза и мысленно восстановила картину. Сомова встречает старого знакомого — мужчину-художника. Покупает акварель. Через несколько дней её находят мёртвой с акварельным рисунком у изголовья. И визиткой Айи в почтовом ящике.
Либо Влад лгал, либо Айя действовала без его ведома. Либо существовал кто-то третий.
— Нужно проверить всех, с кем Горелый контактировал в колонии, — сказала она. — И всех, кто посещал его выставки до ареста. Особенно тех, кто имел художественное образование.
— Это сотни людей, — вздохнул Зуев.
— Значит, начинайте прямо сейчас.
К полудню Вера сидела в машине у дома Айи Рахмановой.
Адрес был из распечатки Ткача: Заречье, улица Садовая, 7, квартира 14. Старый кирпичный дом с облезлым фасадом и грязным подъездом. Вера не стала предупреждать ни брата, ни саму Айю о визите. Она знала: эффект неожиданности — единственное, что даёт ей преимущество.
Дверь открылась не сразу. Прошло секунд тридцать, прежде чем замок щёлкнул, и на пороге показалась Айя — в том же бесформенном балахоне, с кистью в руке. Волосы были собраны в небрежный пучок, на скуле — мазок синей краски.
— Капитан Горелая, — произнесла она, и в её чёрных глазах мелькнуло что-то похожее на радость. — Я ждала вас. Проходите.
— Ждали? — Вера переступила порог, не сводя с неё глаз.
— Влад сказал, что вы захотите поговорить со мной отдельно. После вчерашнего.
Квартира оказалась странным гибридом жилья и мастерской. Гостиная была превращена в студию: мольберты, подрамники, банки с кистями, запах скипидара. Но, в отличие от мастерской на Речной, здесь не было беспорядка. Каждая вещь лежала на своём месте, в строгой симметрии. На стенах висели картины — пейзажи, натюрморты, портреты. Вера скользнула по ним взглядом и замерла.
Один из портретов изображал Влада. Он был написан явно давно — ещё до ареста. Молодое, гладкое лицо, горящие серым огнём глаза, лёгкая улыбка. Но выражение было таким, что Вере стало нехорошо. Так улыбается человек, который знает нечто, чего не знает никто.
— Это моя лучшая работа, — сказала Айя, подходя ближе. — Я написала её за месяц до того, как его забрали.
— Вы любили его?
— Любила? — Айя задумалась. — Это не совсем точное слово. Я видела его. Понимала. Мы говорили на одном языке.
— На языке мёртвых тел, превращённых в инсталляции?
Айя не обиделась. Она села на табурет, положила кисть на палитру и посмотрела на Веру с выражением, которое можно было бы назвать снисходительным.
— Вы слишком буквальны, капитан. Это профессиональная деформация. Вы видите преступление — и не видите искусства. А Влад — художник. Его работы были гениальны. Не с этической точки зрения, разумеется. С эстетической.
— Эстетика не оправдывает убийство.
— Я не говорю об оправдании. Я говорю о природе вещей. Влад умел превращать смерть в красоту. Этого дано не каждому.
Вера шагнула к ней, сократив дистанцию до минимума.
— Елену Сомову тоже превратили в красоту. Цветочный венок, акварель у изголовья. Кто это сделал? Вы?
Айя выдержала паузу. Потом улыбнулась — мягко, почти застенчиво.
— Я не убивала её. Но я знаю, кто это сделал.
Сердце Веры пропустило удар.
— Кто?
— Вы, капитан.
— Что за бред?
— Не в буквальном смысле, — Айя поднялась, прошла к окну. Солнечный свет сделал её почти прозрачной. — Вы — муза. Вы — источник. Каждое ваше действие вызывает резонанс. Вы спасаете людей — и кто-то, вдохновлённый вами, создаёт свою версию спасения через красоту. Смерть Елены — это послание. Не мне. Не Владу. Вам.
— Послание о чём?
— О том, что искусство не остановить, — Айя обернулась, и её глаза блеснули тем самым лихорадочным огнём, который Вера видела у своих объектов на грани. — Вы думаете, что боретесь со злом, капитан. Но на самом деле вы — его катализатор. Вы вдохновляете. Сами того не желая.
Вера почувствовала, как внутри поднимается волна холодной ярости.
— Это философия Влада?
— Это наша общая философия. Но Влад сейчас слишком... осторожен. Он хочет нормальной жизни. Он действительно этого хочет. А я... — она сделала паузу, — я хочу, чтобы красота продолжалась.
— Значит, это всё-таки вы.
— Я не убивала Елену, — повторила Айя с нажимом. — Я лишь знаю, что её убил кто-то, кто понимает. Кто учился у нас. У Влада или у меня — не важно. И этот кто-то будет продолжать.
— Кто он? Имя!
— Я не знаю имени. Мы никогда не встречались лично. Но я знаю, где он будет сегодня вечером.
Вера замерла.
— Где?
— В парке Строителей. У старого тира. Там, где вы недавно спасли семью. Он придёт туда, чтобы завершить композицию. Вторую часть диптиха.
— Какую композицию? О чём вы?
Но Айя уже отвернулась к мольберту, всем видом показывая, что разговор окончен.
— Идите, капитан. Вам пора.
Вера колебалась секунду. Арестовать Айю за соучастие? Нет оснований — ни одной прямой улики. Пригрозить? Бессмысленно.
Она развернулась и вышла. В спину ей донеслось тихое:
— Будьте осторожны. Диптих должен быть симметричен.
До вечера оставалось несколько часов. Вера вернулась в отдел, заперлась в своём кабинете и разложила на столе все материалы. Дело Сомовой, старые протоколы по «Таксидермисту», фотографии, эскизы, записи допросов.
Она искала закономерность. То, что называла про себя «паттерном».
Первая жертва «Таксидермиста» — молодая женщина, превращённая в «Венеру». Вторая — «Офелия» в ванне с лилиями. Третья — «Спящая красавица» на кровати, усыпанной лепестками роз. Четвёртая — «Даная», облитая золотой краской. Пятая — «Магдалена» в позе молящейся. Шестая и седьмая — парная композиция «Адам и Ева» в заброшенной оранжерее.
Каждая инсталляция — отсылка к классическому сюжету. Каждая — с использованием цветов, тканей, красок.
Теперь Елена Сомова. Венок из цветов. Акварель. Но нет отсылки к классике — скорее, просто «красивый труп». И визитка Айи.
Если это подражатель, он либо не так образован, как Влад, либо... намеренно упрощает. Что, если Айя права, и это послание Вере? Месть за то, что она спасает людей? Или попытка вовлечь её в игру?
Телефон зазвонил. Ткач.
— Горелая, я получил кое-что из колонии, — голос его был взвинчен. — Список тех, с кем твой брат общался в последний год заключения. Там есть один интересный персонаж. Бывший студент художественного училища, осуждённый за поджог. Освободился на полгода раньше Влада. И знаешь, где он сейчас?
— Где?
— В вашем городе. Зарегистрировался две недели назад.
— Имя?
— Илья Зацепин. Двадцать семь лет. Кличка — Пигмалион.
У Веры перехватило дыхание. Пигмалион — мифический скульптор, влюбившийся в созданную им статую. Символ художника, одержимого своим творением.
— Он в деле?
— Неофициально — да. Официально — пусто. Мы не можем его задержать.
— Я поняла. Спасибо.
Вера положила трубку и посмотрела на часы. Шесть вечера. До заката оставалось чуть больше часа.
Она открыла сейф, достала пистолет, проверила обойму. Потом набрала номер Харченко.
— Витя, мне нужна группа в парк Строителей. Скрытое наблюдение. Без захвата, без резких движений. Возможно, там будет подозреваемый.
— Понял. Кого ловим?
— Пока не знаю. Но если это тот, кого я думаю, — он опасен.
Она сунула телефон в карман и вышла из кабинета.
Парк Строителей встретил её тишиной и предзакатным золотом. Старый тир, где она двое суток назад отговаривала отчаявшуюся пару, темнел в глубине аллеи, среди разросшихся кустов сирени. Оцепления не было — Вера намеренно не стала поднимать шум, чтобы не спугнуть возможного преступника. Группа Харченко рассредоточилась по периметру, а сама она, сжимая в кармане куртки рукоять ПМ, медленно двинулась к тиру.
Дверь была приоткрыта. Изнутри пахло сыростью, старым порохом и ещё чем-то — сладким, цветочным.
Она вошла.
Внутри было темно, лишь косые лучи заходящего солнца пробивались сквозь заколоченные окна. Ряды обшарпанных манекенов, стойки, ржавые гильзы на полу. И в дальнем углу, у мишенного щита, она увидела фигуру.
Мужчина. Молодой, худой, в тёмной одежде. Он стоял к ней спиной, низко склонившись над чем-то, что лежало на ящике. Что-то белое, похожее на свёрток.
— Илья Зацепин? — громко произнесла Вера.
Он обернулся. Лицо бледное, с резкими, почти готическими чертами. Глаза — светлые, бесцветные, как у Влада, но более молодые, с тем же лихорадочным блеском. И улыбка — мягкая, почти застенчивая.
— Капитан Горелая, — сказал он. Голос был тихим, но звучным, как у чтеца поэзии. — Я ждал вас.
— Отойдите от ящика. Руки за голову.
Он не двинулся.
— Не стоит. Я не вооружён. И я не собираюсь убегать. Я хочу, чтобы вы увидели.
— Что увидела?
— Композицию.
Он отступил в сторону, и Вера увидела, что лежит на ящике. Это был не человек. Это была кукла. Большая, почти в человеческий рост, искусно сделанная из папье-маше и ткани. Лицо было точной копией лица Айи Рахмановой. А на шее — следы пальцев, вылепленные из синей глины. Тот самый орнамент, что был на шее Елены Сомовой.
— Это подарок, — сказал Зацепин. — Ей. И вам.
— Что это значит?
— Это значит, что я продолжаю, — он улыбнулся шире. — Влад научил меня видеть красоту. Айя показала, как её создавать. Но вы, капитан, — вы самая важная часть. Вы — зритель. Вы — судья. Без вас искусство не имеет смысла.
— Вы убили Елену Сомову?
— Я помог ей стать прекрасной, — поправил он. — Она была как этот цветок, — он кивнул на венок, лежащий рядом с куклой. — Увядала. А теперь она вечна.
Вера медленно вытащила пистолет из кармана, направила на него.
— На колени. Руки за голову. Вы арестованы.
Зацепин не шелохнулся. Только наклонил голову к плечу — точно так же, как делала Айя.
— Вы не выстрелите. Вы психолог. Вы понимаете, что я не опасен. Я художник.
— Художник, который убивает людей.
— Люди умирают каждый день. Но лишь немногие умирают красиво. Я даю им этот шанс.
— Вы больны, — сказала Вера, и это был не вопрос.
— Возможно. Но кто из нас здоров? Ваш брат создал гениальные работы. Вы пытаетесь их уничтожить. Кто из вас аномалия?
В этот момент позади Веры раздались шаги. Группа Харченко ворвалась в тир, через секунду Зацепин уже лежал на полу, закованный в наручники, и всё ещё улыбался.
— Вы нашли исполнителя, — бросил он, пока его поднимали. — Но не автора. Автор — это вы, капитан. Всегда были вы.
Его увели. Вера осталась стоять над куклой с лицом Айи и синими отпечатками на шее.
Телефон зазвонил. Влад.
— Ты довольна? — спросил он без приветствия.
— Это ты его надоумил? Ты знал, что он здесь?
— Я знал, что он объявится. Я не знал где и когда. Я пытался предупредить тебя. Помнишь письмо? «Ищи того, кто учился у меня». Это и был Зацепин. Он сидел в соседнем блоке в «Чёрном Ястребе». Мы беседовали. Я рассказывал ему о композиции, о свете, о цвете. Никогда не думал, что он воспримет это как руководство к действию.
— Ты мог остановить его!
— Как? Донести? Меня бы не стали слушать. Я же «Таксидермист», помнишь? А ты — капитан полиции. Это твоя работа.
Вера сжала трубку так, что побелели костяшки.
— Это не конец, — сказал Влад. — Зацепин — только первая волна. Там, в колонии, я общался со многими. Искусство заразно, сестрёнка. Ты можешь сажать художников, но ты не можешь остановить искусство.
— Ты обещал нормальную жизнь.
— Я обещал попытаться. И я пытаюсь. Но я не могу отвечать за тех, кто выбрал другой путь.
Связь оборвалась. Вера опустила руку и долго смотрела на гаснущий закат.
В тени тира, среди ржавых гильз и манекенов, лежала кукла с лицом Айи. И синие пальцы на её горле.
Диптих был завершён.
Продолжение следует...