Вечером за ужином мама была необычно молчаливой. Она раскладывала по тарелкам картошку с мясом, но делала это как-то механически, будто мысли её были где-то далеко. Папа тоже не разговаривал — сидел, уткнувшись в тарелку, и иногда поглядывал на маму.
Мы со Светкой переглянулись. Что-то назревало.
— Надь, — папа отодвинул тарелку и посмотрел на маму. — Ты скажешь или мне самому?
Мама вздохнула. Поставила кастрюлю на стол, вытерла руки о полотенце и села напротив нас.
— Девчонки, — начала она, и голос её был каким-то чужим, будто она не с нами говорила, а с кем-то невидимым. — В детском саду зарплату задерживают уже третий месяц. Третий, понимаете?
Мы молчали. Я знала, что такое задержка зарплаты. Бабушка рассказывала, что в колхозе раньше годами не платили, а потом выдавали трудодни — палки какие-то, на которые ничего не купишь. Но чтобы в детском саду, где мама работала воспитательницей много лет, — такого не было никогда.
— Вчера заведующая сказала, что денег в кассе нет, — продолжала мама. — И когда будут — неизвестно.
— А как же мы? — спросила Светка. — Кушать, одеваться?
— Вот поэтому я и говорю, — мама посмотрела на папу. — Надо что-то решать.
— Сергей тут кое-чего предлагает, — папа почесал затылок.
— Это который Лерин отец? — спросила я.
— Он самый, — кивнул папа. — У него магазин в Упорово открывается. Продуктовый. Товары откуда-то возит, кооператор, короче.
— И что? — спросила я, хотя уже догадывалась.
— А то, — мама вздохнула. — Предлагает мне продавцом пойти. Говорит, зарплата хорошая, каждый месяц, без задержек. И продукты можно будет по закупочной цене брать.
— А ты хочешь? — спросила Светка, глядя на маму.
Мама не ответила. Она смотрела в окно, где за огородом темнел лес и догорал закат.
— Не хочет она, — сказал папа за неё. — Боится.
— Чего боится? — я удивилась.
— Всего, — мама повернулась ко мне. — Нового места, чужих людей. Что не справлюсь. Что люди осудят — продавщица, мол, а раньше воспитательница была.
— А что в этом плохого? — спросила я, хотя понимала, о чём она. В деревне всё на виду. Если мама пойдёт в продавщицы, бабки на лавочке сразу зашепчутся: «Советскую власть променяла на кооперацию. Деньги теперь загребает, а раньше детей учила».
— Плохого — ничего, — мама покачала головой. — Но стыдно как-то.
— Мам, — я встала, подошла и обняла её. — Ты же у нас самая лучшая. И воспитательница, и продавщица — какая разница?
Мама погладила меня по голове, но ничего не сказала.
Папа тем временем достал папиросу, но курить не стал — только покрутил в пальцах.
— Я завтра в Упорово съезжу, — сказал он. — С Сергеем поговорю, посмотрю на его магазин. Если всё нормально — тогда и решим.
— А если не нормально? — спросила мама.
— Тогда будем дальше думать, — ответил папа. — Но зарплату три месяца не платить — это не дело. Мы так с голоду подохнем.
— Не ругайся, — мама поморщилась.
— Я не ругаюсь, — папа встал из-за стола. — Я факты излагаю.
Он вышел на крыльцо, и мы услышали, как чиркнула спичка. Мама посмотрела нам со Светкой.
— Доедайте, — сказала она. — Всё, остывает.
Мы молча ели. Картошка была вкусной, с мясом и подливкой, но в горло не лезла.
— Мам, — спросила Светка, доедая. — А если ты будешь в магазине работать, мы тебя увидим?
— Увидите, — мама улыбнулась. — Вечером, как обычно. И утром, если проснётесь рано. Я же не в космос улетаю.
Мы засмеялись, но смех вышел натянутым.
После ужина я пошла на веранду. Коля обещал зайти, но его всё не было. Я сидела на раскладушке, смотрела в окно и думала. Мама — продавщица. Странно представлять её за прилавком. Она всегда была воспитательницей, тётей, которая встречает утром детей, играет с ними, читает сказки. А теперь — в магазине.
Я вспомнила, как в прошлом году я проиграла Светке в карты, а она заставила меня подшутить над продавщицей в сельпо. Продавщица была тётя Шура — громкая, грубоватая, с вечно красными руками. Я тогда подумала: не хочу быть такой. И вот мама сама собирается такой стать.
— О чём задумалась? — раздался голос Коли.
Я не заметила, как он подошёл. Стоял в дверях веранды, прислонившись плечом к косяку.
— О жизни, — ответила я.
— О грустном?
— Да так. Мама у меня из детского садика хочет уйти и в магазине работать.
Он прошёл, сел рядом. От него пахло вечерней прохладой и дымом — наверное, на купалке у костра был.
— Знаешь, — сказал Коля, — моя мама тоже недавно работу поменяла.
— Правда?
— Правда. Она раньше в библиотеке работала, а теперь в кооперативе. Тоже продавцом.
— И как? — спросила я.
— Сначала боялась, — признался Коля. — А потом привыкла. Говорит, там даже интереснее. Людей много, каждый день новые.
— Твоя мама — продавщица, — я посмотрела на него. — А ты не стесняешься?
— Чего стесняться? — он удивился. — Работа как работа.
— У нас в деревне по-другому, — вздохнула я. — У нас каждый шаг обсуждают. Пойдёт мама в кооператив — засмеют. Скажут, продалась новым русским.
— А ты слушай меньше, — посоветовал Коля. — В городе тоже обсуждают, но мы не обращаем внимания. На самом деле везде одинаково. Люди везде люди.
Я хотела возразить, но не стала. Потому что он был прав.
В дверях показалась мама. Увидела Колю, улыбнулась.
— Заходи, Коля. Ужинать будешь?
— Спасибо, — сказал Коля. — Я лучше на веранде посижу.
Мама кивнула и ушла.
— Мама у тебя хорошая, она справится— он посмотрел мне в глаза. — И моя тоже. Она для меня — мама. И не важно, кем она работает. Она меня любит, я её люблю. Остальное — ерунда.
Я вздохнула. Ему легко говорить. У него мама в городе, где никто не знает соседей. А у нас — Суерка. Каждый забор шепчет.
— Оль, — Коля взял меня за руку. — Всё будет хорошо. Вот увидишь.
— Ты в этом уверен?
— Уверен, — твёрдо сказал он.
Я хотела спросить, откуда такая уверенность, но не спросила. Потому что сама хотела верить.
— Мам, — позвала я, когда Светка убежала играть, а Коля вышел на улицу.
— Что?
— А ты согласишься?
Мама помолчала.
— Не знаю, Оля, — ответила она. — Не знаю.
И я увидела в её глазах то, чего раньше не замечала. Усталость. Не от работы, не от дома. А от бесконечных выборов, которые взрослая жизнь ставит перед человеком. И от того, что иногда нет правильного ответа. Есть только тот, который не даст умереть с голоду. И это — самый правильный из всех неправильных. Потому что голодная семья — это не выбор - это уже конец. А до конца мы не дошли. И не дойдём. Я в это верила. И, кажется, мама — тоже. Просто ей нужно было время, чтобы это принять.
***
На следующее утро я проснулась от голосов. Родители разговаривали на кухне, и я слышала каждое слово — тонкая стена веранды не спасала. Сначала я хотела отвернуться и заснуть обратно, но слова были такие, что сон как рукой сняло.
— Вова, ну, сколько можно? — голос мамы дрожал. — Я же вижу, что деньги пропали. Из шкатулки, что на полке.
— Не брал я, — глухо ответил отец.
— А кто? Светка? Оля? Может, мыши утащили? — мама говорила всё громче, но не кричала. Хрипела.
— Я сказал — не брал, — повторил отец.
— А что тогда? Ты вчера к Нюрке ходил?
Тишина. Потом тяжёлый вздох.
— Ходил. Но денег не брал. Так, посидеть.
— «Посидеть», — мама передразнила. — Ты когда последний раз просто так «сидел»? Ты ходишь к ней только за одним. Я знаю.
— Надь, не начинай…
— А что я начинаю? Денег нет. Мне зарплату третий месяц не платят. Девчонок в школу собирать надо. А ты… ты золото моё пропил? Кулон, что бабушка подарила?
— Какой кулон? — голос отца стал тише.
— А тот. С гранатом. Золотой. Он в шкатулке лежал. Мне его на свадьбу подарили, я не носила, берегла. А вчера заглянула — нет его. Пусто.
Я замерла. Кулон. Я помнила его — маленький, с красным камнем, в бархатной коробочке. Мама иногда доставала его, перебирала украшения, вздыхала. «Память. Вырастешь, тебе отдам», — говорила. А теперь нет.
— Вова, — мама заплакала. Тихо, не всхлипывая, а так, что я поняла — она давно плачет, просто раньше не слышала. — Что же ты делаешь? Мы же семья. У нас дети. Неужели тебе не стыдно?
— Стыдно, — отец выдавил слово, будто оно застряло в горле.
— А если стыдно, не ходи к ней больше. Хватит. Мы и так еле концы с концами сводим.
— Не пойду.
— Не пойдёшь? — мама засмеялась, но смех был горький, как полынь. — Ты уже сто раз обещал.
— В этот раз — не пойду.
Тишина. Потом скрип стула, шаги. Хлопнула дверь.
Я лежала, прижавшись к стенке, и смотрела на луч солнца, который полз по полу. Нюрка. Кто это? Я перебирала в голове знакомых — в селе все на виду, каждая бабка, каждый дед. Но такого имени не вспоминала.
На кухне загрохотала посуда — мама мыла гору тарелок, которые остались еще с вечера. Вода лилась, чашки звенели, я слышала её тяжёлое дыхание.
Я встала, натянула платье, вышла. Мама стояла у раковины, спиной ко мне. Плечи у неё были опущены, голова наклонена.
— Мам, — тихо позвала я.
Она вздрогнула, обернулась. Лицо было бледным, под глазами залегли тени.
— Ты чего так рано? — спросила она, вытирая руки полотенцем.
— Слышала, — сказала я. — Всё.
Мама замолчала. Подошла, села на лавку, притянула меня к себе.
— Прости, дочка, — сказала она. — Не должна ты этого слышать.
— А кто такая Нюрка? — спросила я прямо.
Мама отвернулась. Смотрела в окно, где за двором темнел лес.
— Человек один, — ответила она. — Нехороший человек. Она… — мама запнулась. — Не важно, кто. Важно, что папа туда ходит, когда тяжело ему.
— А почему тяжело?
— Потому что жизнь такая, — мама вздохнула. — Денег нет, работы нет, будущее туманное. А у неё… выпить можно. Забыться.
— И золото он ей унёс?
— Наверное.
— А она вернёт?
— Вряд ли, — мама покачала головой. — Такие люди не возвращают.
Я смотрела на маму и думала. Она не спала ночами, варила, стирала, убирала, работала целыми днями. И когда отец пропил золотой кулон, подаренный на свадьбу, она молчала. Только плакала по ночам, чтобы мы не слышали.
— Мам, — я обняла её. — Не плачь. Мы что-нибудь придумаем.
— Что придумаешь? — она погладила меня по голове. — Сил уже нет придумывать. Устала я, Оля. Очень устала.
Мы сидели на лавке, обнявшись, и я чувствовала, как она пахнет — утренней прохладой, молоком, стиральным порошком. И этот запах был таким родным, таким безопасным, что мне хотелось забыть про всё. Про Нюрку, про кулон, про пустой кошелёк.
Мы молчали. В дверь постучали — пришёл Коля. Мы остались на веранде вдвоём. Светка ещё спала, свернувшись калачиком под одеялом.
— Ты чего такая расстроенная? — спросил Коля, когда мама ушла на кухню.
Я не хотела рассказывать, просто спросила.
— Ты знаешь, кто такая Нюрка?
Коля неуверенно пожал плечами.
— Так, слышал кое-что. Оксана рассказывала. Её мама тоже знает. Говорят, это самая страшная баба в деревне. У неё дом в конце улицы, никто туда не ходит, только алкаши. Она им самогон продаёт, а они — что есть: деньги, вещи, золото.
— А почему её не посадят?
— А за что? — Коля пожал плечами. — Сама она не пьёт, не буянит. Сидит себе тихо. А кто к ней ходит — молчит.
— И никто ничего не может сделать?
— Участковый, говорят, в курсе, но боится. У неё связи в районе.
Я слушала и чувствовала, как внутри закипает злость. Нюрка. Обычное имя, а за ним — наше горе, мамины слёзы, отцовское унижение.
— Коль, — сказала я. — А если мы что-нибудь придумаем?
— Что, например?
— Ну, не знаю. Подкараулим, когда она самогон гонит, милиции сообщим.
— А кто поверит детям? — усмехнулся он. — Скажут, балуетесь.
— А если доказательства?
— Какие?
Я задумалась. Фотоаппарат — вот какое. Можно снять самогонный аппарат в её доме. Но это опасно.
— Погоди, — сказал Коля. — Не лезь ты в это дело. Твой отец сам разберётся.
— А если нет?
— А если нет — мы поможем. Но не сейчас.
Я хотела спорить, но не стала. Потому что в глазах Коли я видела страх. Не за себя — за меня. И это было важнее любых доказательств.
Мама позвала завтракать. Мы пошли на кухню, сели за стол. Светка уже проснулась, сонная, с растрёпанными косичками.
Мы ели кашу, пили чай. За окном уже вставало солнце, и по кухне плавали золотые зайчики. И в этой обычной, привычной картине мне вдруг стало спокойнее. Что бы ни случилось, что бы ни говорили люди, какие бы тени ни бродили по нашей жизни — мы вместе. А значит, выдержим.
Это 7 глава в романе "Лето перемен"
Как найти и прочитать все мои книги смотрите здесь