2003 год. Уральское лето — знойное, с запахом сосновой смолы и горелого асфальта. Звонок нашей кураторши по выборам, Валентины Васильевны, застал меня врасплох:
— Слушай, завтра в Екатеринбурге наш согласованный митинг, а народу — кот наплакал. Приходи сама и прихвати кого-нибудь. По двести рублей каждому — на руки.
В нашей области тогда выбирали губернатора, и мы, как честные наёмники, собирались отработать свой хлеб за одного из кандидатов. Двести рублей по тем временам — деньги нешуточные: на них можно было неделю не голодать. Я, проявив свойственную мне прыть, обзвонила соседок и знакомых. Взяла и жену своего любовника — высокую, сутулую, с жидкими соломенными волосами и лицом, будто вытесанным топором на скорую руку. Взяла и её взрослую дочь — им, дескать, лишний заработок не помеха. Собралось нас два автобуса, старых львовских, рычащих на каждой кочке. Путь неблизкий — сто километров, тряски на два часа в одну сторону.
Посреди лесной трассы — обязательный привал: «девочки налево, мальчики направо». Я зашла в сосняк. У дороги пыль стояла стеной, но в чаще дышалось легче. И тут я заметила его — гриб, плотный, крепкий, с алой шляпкой, похожей на кровавую нашлёпку. Один-одинёшенек. Рука потянулась, но я остановила себя: кому он нужен, один, да ещё у трассы? Только ядовитой химией напитался.
Здесь, в тени низких сосёнок, я перевела дух. Голова кружилась, в глазах темнело — аукалась прошлогодняя ОРВИ. Зимой я вылежала своё, скинув двадцать килограммов, и теперь чувствовала себя тонким, хрупким стебельком, который ветер может переломить. С трудом доковыляла до автобуса.
У колеса, прячась от ветра, уже стояла и дымила Лидия Ивановна — та самая воспитательница из садика, чья шестимесячная химическая завивка белела на голове, как одуванчик на гербарии. Рядом с ней из накрашенных губ пускала дым и её дочь-подросток — тонкая струя дыма с ментолом была, совсем не по-детски уверенная. Лидия была высока, костлява, вечно сутула. Глядя на её пагубный тандем с дочкой, я невольно думала: кого она может воспитать? Разве что терпение у окружающих.
Эта женщина полгода назад заправляла нашей агитационной бригадой. Помню, как приходила к ней домой отчитываться — в тесную прихожую, где не то что сесть — развернуться было нельзя. Дверь в комнату всегда распахнута, а прямо на проходе стоял диван, на котором разваливался её сожитель — детинушка здоровенный, чуть ли не под два метра. Врезалась в память картина: его босые ножищи с грязными пятками торчали в прихожую, так и хотелось огреть их чем-нибудь по голеням. Но хотелось есть — и мы терпели это унижение, потому что на хлеб надо было зарабатывать.
Денег на митингах-маёвках никогда не давали вперёд — верно боялись, что народ разбежится, не дождавшись выступления. Уже на подступах к Екатеринбургу нас долго держали в деревне Пышма — тогда это была ещё деревня, сейчас она, говорят, часть областного города. Из окон автобуса — бревенчатые домики, теплицы из старых рам, грядки с зеленью. На лавочке у одного дома сидел мужик в телогрейке и валенках с галошами, курил самокрутку и с изумлением пялился на нашу толпу.
Неожиданно перед нами затормозила патрульная машина. Из неё вывалились рослые милиционеры, увешанные автоматами, рациями и наручниками. Меня сковал холодный ужас: только на старости лет в участок не хватало попасть! Сердце заколотилось в горле. Интересно, какой штраф за нелегальный митинг? А ведь я собиралась в дороге вздремнуть — встала-то в пять утра. Теперь не до сна — пучишь глаза в тревоге.
Наконец нас пропустили. Автобусы попетляли окраинами и остановились у проходной завода «Химмаш». Мы высыпали, схватили плакаты, наши «ораторы» включили громкоговоритель и принялись вещать. Откуда ни возьмись, подтянулись телевизионщики с камерами — защебетали, заснимали нашу дружную толпу. С завода как раз выходила смена; люди в спецовках косились на нас, но большинство, не сбавляя шага, проходили мимо — у них были свои заботы.
Мы с бывшей коллегой по Госстраху устроились в кустах, достали скромные обеды. Я жевала сухой хлеб и вдруг поймала себя на острой мысли: угостить-то товарку нечем. Раньше, в лучшие времена, я всегда любила потчевать людей, а теперь — пустые карманы и пустая душа.
Обратно ехали уже в темноте. Деньги выдали — хрустящие, пахнущие типографской краской. Но наша одиссея не закончилась. За восемнадцать километров до нашего города, в селе Покровском, автобусы остановились у единственного магазина. И тут началось…
Жена моего любовника с её ленивой дочерью — те самые, кого я привела на заработок — первыми рванули к заветной двери. Мать, толкаясь локтями, влетела в торговый зал, дочь — за ней. Через пять минут они уже стояли в очереди, прижимая к груди батоны и банки тушёнки. Эти женщины, как с голодного края, быстрее хотели потратить деньги, те, что были ими получены недавно. Остальные пассажиры, уставшие, сонные, мечтавшие только о домашнем чае, вынуждены были ждать.
Минуты тянулись, как резина. Я видела в окно, как Лидия Ивановна, сутулясь, пробивается к кассе, как дочь цепляется за её кофту, боясь потерять место в хвосте. Они взяли всего и побольше, будто завтра не наступит. Прошло полчаса. Час. В автобусе запахло скандалом. Кто-то начал возмущённо стучать по сиденьям, водитель нервно сигналил. Я сидела, вжав голову в плечи, и чувствовала на себе косые взгляды. Это я, дура, привела их сюда! Явила инициативу!
Наконец они выплыли из магазина — довольные, красномордые, с набитыми авоськами. Лидия держала буханку подбородком, чтобы освободить руки. Дочь несла пакет с явно тяжёлой картошкой. Когда они взошли в автобус, тишина стояла звенящая. Кто-то процедил сквозь зубы: «Люди ждать вас должны, что ли?» Но им было уже всё равно — они добыли пропитание.
Больше я их с собой никуда не брала. Ни на митинги, ни на агитацию. Я каялась всю дорогу, глядя в тёмное заоконье, где проплывали огни деревень. Иногда( потом), я подкидывала им работу по расклейке листовок — ведь люди мы не чужие, грех бросать. Но толку от них было — как от козла молока. Ленивые обе, безынициативные, способные только брать своё, не думая о других.
Те времена оставили во мне горький осадок, как от прокисшего молока. Мы бегали за двумя красными бумажками, тряслись в автобусах, дышали дорожной пылью и унижались перед полицейскими — всё ради того, чтобы выжить. И только спустя годы я поняла: мы были не митингующими, мы были статистами в чужом спектакле, где главную роль играл голод. А тот красный гриб у трассы — он мне потом снился. Стоял, большой и ненужный, как и вся наша тогдашняя жизнь.
***