Мама приехала в среду. С двумя чемоданами и пакетом, из которого торчал рулон обоев.
– На пару недель, Леночка. Пока трубу не поменяют.
Трубу поменяли через десять дней. Мама осталась.
Первую неделю я радовалась. Митьке семь, второй класс, а забирать из школы вечная морока. Мама встречала, кормила, проверяла уроки. Я выдыхала на работе, не хваталась за телефон каждые полчаса.
А потом начались странности.
Сначала мелкие. Мама купила Митьке клетчатую рубашку. Тёмно-синюю, в мелкую серую клетку. Я развернула пакет и замерла. У Серёжи была точно такая. Он носил её по выходным, закатывал рукава до локтей. Мало ли клетчатых рубашек, подумала я. Совпадение.
Потом Митька стал по-другому сидеть за столом. Спина прямая, локти убраны, салфетка на коленях. Мой семилетний ребёнок, который месяц назад ел макароны руками, вдруг начал резать котлету ножом. Слева направо. Как Серёжа.
– Мам, ты учишь его этому?
– Чему? Есть по-человечески? Да, учу. Мальчик должен уметь вести себя за столом.
Я промолчала. Но что-то кольнуло под рёбрами, мелко и неприятно.
Потом появился самолёт. Модель Ил-76 из картона и палочек, склеенная криво, с подтёками клея на крыльях. Мама и Митька собирали её три вечера подряд, разложив детали по всему кухонному столу. Серёжа работал авиатехником. А Митька до этого ни разу не интересовался самолётами.
Я зашла на кухню, увидела коробку с надписью «Военно-транспортная авиация» и убрала руки за спину, потому что пальцы мелко задрожали.
– Зачем? – спросила я.
Мама подняла голову. Посмотрела так, будто не понимает вопроса.
– Ребёнку нужно хобби, Лена. Не в телефоне же ему сидеть.
Вот странно: запомнилось не то, что она сказала, а как. Тем голосом, каким мама обычно произносит «я лучше знаю, не спорь».
Две недели я наблюдала. И чем больше смотрела, тем отчётливее проступал рисунок.
Мама водила Митьку в парк каждое воскресенье. Серёжа водил в тот же парк. Мама читала ему на ночь «Два капитана». Серёжа начинал читать «Два капитана». Мама научила завязывать шнурки двойным узлом, петля к петле, с коротким щелчком при затяжке. Этот способ я знала из одних рук.
Однажды Митька сказал за ужином:
– Мам, а бабушка говорит, мужчина должен уметь починить кран.
Я отложила вилку.
– Бабушка так говорит?
– Ага. И ещё: настоящий мужчина не жалуется, а делает.
Эту фразу я слышала сотни раз. Из Серёжиного рта. Он повторял её, когда чинил полку в коридоре. Когда таскал мешки с цементом на дачу. Когда молчал после наших ссор вместо того, чтобы кричать в ответ.
Я дождалась, пока Митька уснёт. Зашла к маме. Она сидела на кровати, в очках, с книгой на коленях.
– Мам, – я старалась говорить ровно, но руки тряслись. – Что ты делаешь с моим сыном?
Она сняла очки. Медленно.
– Воспитываю.
– Ты его переделываешь. Под Серёжу. Рубашка, самолёты, манеры, фразы. Ты лепишь из него копию моего бывшего мужа. Объясни зачем.
Мама молчала. Книга съехала с колен на одеяло. Она не стала поправлять. Потом открыла ящик тумбочки и достала тетрадь. Обычную, в клетку, с зелёной обложкой. Положила мне на колени.
– Читай.
Почерк Серёжин. Я узнала бы его из тысячи: мелкий, аккуратный, с круглыми «о» и длинными хвостами у «у».
Списки. Десятки списков. Научить Митю кататься на велосипеде летом. Купить набор моделей, начать с Ил-76. Читать перед сном «Два капитана», потом «Робинзон Крузо». Показать, как правильно завязывать шнурки. Водить в парк каждое воскресенье, кормить уток у пруда. Объяснить, что мужчина не жалуется, а делает.
Страницы и страницы. Планы на годы вперёд. Рядом с некоторыми пунктами стояли даты, рядом с другими вопросительные знаки. Последняя запись: «Митин день рождения, 8 лет. Подарить перочинный нож. Настоящий, не детский. Объяснить правила».
Я перевернула страницу. Дальше было пусто.
– Где ты это взяла?
Голос у меня сел.
Мама смотрела в стену, мимо меня.
– Он забыл. Когда уезжал. Тетрадь лежала на подоконнике за шторой. Я нашла через неделю после того, как ты сменила замки.
Она потёрла переносицу, там, где очки оставляют красные вмятины.
– Лена, я прочитала это и поняла. Серёжа не просто жил с вами. Он готовился быть отцом. По пунктам, по дням, по годам. А я... я три года говорила ему, что он недостаточно хорош для тебя. Что зарабатывает мало. Что руки не из того места. Что мужик должен быть другим.
Голос у неё стал совсем тихий.
– Я его выжала из вашей жизни. Не ты. Я. Ты подписала бумаги, которые он принёс. А принёс он их, потому что я сделала вашу квартиру местом, куда не хочется возвращаться.
Я смотрела на последнюю заполненную страницу. Серёжа нарисовал там схему скворечника и подписал сбоку: «С Митей. Весна».
– Эта тетрадь, – мама повернулась ко мне, глаза красные и сухие, – это всё, что осталось от отца, которого я у твоего сына отняла. И если я могу сделать хоть что-то из того, что он не успел... я сделаю.
Я просидела с этой тетрадкой до трёх ночи. Перечитала каждый пункт. Некоторые были вычеркнуты, рядом пометка «сделано». Серёжа успел научить Митьку плавать. Успел показать, как ловить мяч двумя руками. Не успел почти ничего остального.
Утром позвонила ему. Впервые за два года. Он снял трубку на третьем гудке и долго молчал, услышав моё имя.
– Тут есть тетрадь, – сказала я. – Зелёная, в клетку. У тебя на весну скворечник запланирован. Митька растёт быстро. Если хочешь успеть, приезжай в субботу.
На том конце тихо.
– Я приеду, – сказал Серёжа.
Мама стояла в дверях кухни. Полотенце в руках мяла так, будто выжимала воду, которой там давно не было.
Если вам близки истории, где одна старая вещь или поздняя правда полностью меняют взгляд на близких, можно прочитать ещё: