Москва, Юго-Западная, 2014 года
Квартира на Юго-Западной опустела, когда Максим собрал вещи и переехал к Лисе. Две комнаты, узкая кухня, балкон с видом на вечно забитую парковку — всё осталось как прежде, но без него стало пусто. Лина сидела на подоконнике, смотрела, как машины вползают в тупик и застревают там, и курила. Одиночество приходило не сразу. Сначала — шум, который она принимала за свободу. Тишина в ангаре, когда курьеры расходились по домам, Света с Русланом уезжали в Рязань, а Егор уходил в свой сквер. Потом — ночи, когда телевизор работал без звука, просто чтобы был свет. Потом — утро, когда она просыпалась и не знала, с кем сказать «доброе».
Она не завидовала брату. Она даже была рада за него — после стольких лет одиночества он наконец нашёл тепло. Лиса была умной, живой, преданной, и Максим рядом с ней превратился из старого битого волка в почти домашнего пса — ворчал, но улыбался. Это было правильно. Лина знала, что стая должна расти, что щенки уходят в свою нору, а вожак остаётся один. Так было всегда. Она просто не думала, что это будет так пусто.
Когда в июне Максим и Лиса собрались в Новороссийск — Лиса трещала про море, про солнце и воздух, — Лина почувствовала облегчение. Отъезд означал, что ей не придётся смотреть на них, таких счастливых, и чувствовать себя лишней.
— Отдыхайте, — сказала она, когда они стояли у ворот ангара с чемоданами. — Я присмотрю за складом.
— Ты уверена? — спросил Максим, глядя на неё с той странной смесью вины и облегчения, которую она ненавидела. Он знал, что она одна. И не мог ничего сделать.
— Вали уже, — ответила она, улыбнувшись уголками губ.
Он обнял её — коротко, крепко, по-волчьи. Потом запрыгнул в машину, и они уехали.
Ангар опустел. Курьеры разъехались, Света с Русланом уехали в Рязань, Егор копался в своём сквере. Лина осталась одна за столом с картой. Тишина стояла такая, что слышно было, как потрескивают лампы.
Но в ангаре никогда не было по-настоящему пусто. Из-за стеллажей с коробками доносился тихий шелест — там возился домовой, которого Света и Руслан вытащили из горящего подвала год назад. Маленький, лохматый, он обитал за печкой-буржуйкой, заваривал травяные чаи для всех, кто ночевал на складе, и ворчал, если кто-то не надевал тапки. С ним в паре работал Егор — леший, прибившийся к «Курьер-Сервису» ещё в 2005 году, когда организация только начиналась. Егор был тихим, нелюдимым, но — если его не трогать — надёжным, как старая сосна. Он следил за ангаром, подкармливал домового, разводил в углу пахучую зелень в старых ящиках и, по слухам, умел обернуться мохом, когда хотел остаться незамеченным. Никто не знал, сколько ему лет, но все знали: если в ангаре тепло и пахнет хвоей, это его работа.
Лина часто замечала, как он поправляет отвалившуюся доску, меняет перегоревшую лампочку, ставит на стол чайник с уже заваренным чаем — так, чтобы он настоялся ровно к тому моменту, как кто-то присядет отдохнуть. Он был незаметным, как тень, но без него ангар казался другим — чужим, холодным, бездушным. Лина не говорила ему спасибо. Он и не ждал. Просто делал своё дело — потому что «Курьер-Сервис» был его домом, а дом требовал заботы.
— Тишина-то какая, — пробормотал Егор, появляясь из-за стеллажа с охапкой сушёной мяты. — Я уж думал, вы все разбежались. А она, глядишь, сидит, карту рассматривает.
— Я не сижу, — ответила Лина, не оборачиваясь. — Я думаю.
— Думать полезно. Но курить — вредно. — Он поставил на стол кружку с дымящимся чаем. — Пей. Домовой заварил, он знает, когда надо.
Лина взяла кружку, сделала глоток. Мята, чабрец, что-то ещё, от чего внутри становилось теплее. Егор кивнул и исчез за стеллажами, тихо бормоча о том, что у них опять протекает крыша и надо бы её починить, пока дожди не начались.
Она взяла ключи от старого «УАЗа» и решила проветриться. Поехала в Подмосковье — проверить слухи о новом схроне охотников у Дмитрова. Дорога была пустой, радио глохло на поворотах, и она слушала шум ветра, который врывался в щель открытого окна. Запах хвои, прелой листвы, земли — это был родной запах, который она вдыхала глубоко, почти с наслаждением.
И на повороте, в придорожной канаве, она увидела девочку.
Та сидела, обхватив колени, и тряслась. Волосы светлые, грязные, свалялись в колтуны. Одета в рваную футболку, на плечах — тонкая куртка, не по погоде. Она не плакала. Просто сидела и дрожала, глядя в одну точку. Но не это привлекло Лину. Когда девочка подняла голову на звук мотора, она увидела глаза. Жёлтые, вертикальные, с расширенными зрачками. Волчонок.
Лина заглушила мотор, вылезла. Ботинки увязли в сырой земле. Девочка не двинулась — только сжалась сильнее, вжалась спиной в глинистый откос, готовая бежать или царапаться.
— Привет, — сказала Лина, опускаясь на корточки, чтобы оказаться на одном уровне. Голос её был мягче, чем обычно, — она не знала, откуда это взялось. — Меня зовут Лина. А тебя как?
Девочка молчала. Губы её дрожали, но она не издала ни звука. Только смотрела, как загнанный зверёк, который не знает, верить или убегать.
— Ты одна? — Лина не двигалась, не протягивала руку — давала время. — Где твои родители?
Молчание. Потом — тонкий, ломающийся голос, который будто сам себя боялся:
— Маму убили. Папа сказал бежать. А сам… ушёл.
— Куда ушёл?
— Не знаю. — Девочка шмыгнула носом, вытерла лицо грязным рукавом. — Сказал, что если мы будем вместе, нас найдут. Он увёл их за собой — охотников. А меня спрятал. — Она кивнула в сторону леса, который темнел за полем. — Там нора. Старая. Он сказал сидеть и не вылезать, пока он не вернётся. А он не вернулся.
Лина сжала челюсти так, что хрустнуло. Охотники. Мать убита, щенка прячут, самец уводит погоню на себя, обрекая себя. Она знала этот сценарий — сама была таким щенком много лет назад.
Лина смотрела на эту дрожащую, грязную девочку и видела себя много лет назад. Мать, уходящая в лес, чтобы отвести погоню. Отец, которого не стало. И Максим, которого она тащила через грязь, через страх, через всё, что пыталось их раздавить. Она помнила, как он плакал ночами, а она не знала, как его утешить. Помнила, как самой хотелось кричать, но она не могла, потому что он был младшим и смотрел на неё как на опору. Ей пришлось стать для него матерью, отцом, вожаком — всем, что у них осталось. Она привыкла. Привычка стала второй кожей.
А сейчас девочка смотрела на неё так, как когда-то Максим — с мольбой, с надеждой, с ужасом, что она тоже уйдёт.
— Как тебя зовут? — спросила она снова, мягче, хотя внутри всё кипело.
— Алена.
— Сколько дней ты тут, Алена?
Девочка задумалась, пошевелила губами.
— Не знаю. Много. Я считала ночи, но сбилась. Кажется, пять. Или шесть.
Лина оценила взглядом её состояние. Худая, но не истощённая — значит, пила из ручья, может, что-то ела. Волчонок выжил.
— Ты умеешь обращаться?
Алена кивнула.
— Покажи.
Девочка закрыла глаза, сжалась в комок, и Лина услышала треск — перестраивались кости, удлинялись пальцы, прорастала шерсть. Через минуту на земле сидел маленький рыжеватый волчонок с огромными жёлтыми глазами и поджатым хвостом. Он дрожал, но стоял — четыре лапы, хвост, острые уши. Живой.
— Молодец, — сказала Лина, и голос её дрогнул. — Обратно можешь?
Волчонок вздохнул, и тело его снова потекло, перестраиваясь. Алена вернулась в человеческий облик, бледная, с тёмными кругами под глазами. Лина сняла пальто, накинула ей на плечи. Шерстяная ткань была длинной и пахла волком — своим. Девочка не оттолкнула.
— Поехали со мной, Алена. — Лина протянула руку. — Я защищу тебя. У нас есть место, где прячут таких. Там безопасно.
— А папа? — Алена посмотрела на неё с такой надеждой, что у Лины защемило в груди. — Папа придёт?
Она хотела сказать правду — что отец, скорее всего, мёртв. Что охотники не оставляют свидетелей. Что она видела такие следы — кровь, шерсть, пустые гильзы. Но что-то — может, волчья память, может, эта странная, незнакомая тяжесть в груди — остановило её.
— Может, придёт. А если нет — мы найдём его. Но сначала надо выжить. И поесть.
Алена посмотрела на её руку, потом на дорогу. Потом — в лес, где остался её отец. И вдруг разревелась — тихо, по-волчьи, беззвучно, только слёзы текли по грязным щекам и капали на выцветшую футболку. Лина не стала её утешать. Она просто села рядом, на мокрую землю, и ждала. Минуту, две, пять. Когда Алена затихла, шмыгнула носом и вытерла лицо — уже спокойно, почти по-детски — она взяла её за руку.
— Пойдём.
Друзья и дорогие читатели, пожалуйста, поставьте лайк 👍🏻 на историю и напишите любой комментарий, хоть смайлик))) Это помогает показывать рассказ в рекомендациях и вы вносите свой маленький вклад в развитие канала))))
Автору на вдохновение и кофе можно закинуть тут
начало тут
продолжение будет тут: