Рассказ. Глава 2.
Ночь уходила медленно, нехотя, будто старой бабе не хотелось уступать место молодому утру. Звезды одна за другой гасли на бледнеющем небосклоне, и степь, еще час назад казавшаяся бездонно-черной, начинала проступать серыми, призрачными очертаниями. Где-то далеко за холмами зарождался рассвет — сначала едва заметной охристой полоской у самого горизонта, затем широкой розовой волной, что разливалась все выше, прогоняя ночные тени.
Путники ехали молча.
Усталые кони ступали тяжело, и их копыта глухо били по высохшей, потрескавшейся земле, которая за ночь покрылась мелкой, едва заметной росой.
Гнедой под Степаном шел с опущенной головой, изредка фыркая и встряхивая гривой, стряхивая с нее капельки влаги. Седло поскрипывало в такт шагам, и этот скрип казался единственным звуком во всем бескрайнем мире, если не считать далекого, еще сонного пения петуха, донесшегося откуда-то из предутреннего марева.
— Скоро, — тихо сказал Степан, и голос его прозвучал хрипло после долгого молчания. — Вон за тем курганом станица. Еще версты три, не больше.
Петр взглянул туда, куда показывал товарищ.
За высоким, поросшим полынью курганом, на фоне разгорающейся зари, уже угадывались очертания высокого креста на церковной колокольне.
Он стоял золотым, тонким пальцем, указующим в небо, и первые лучи солнца, еще не взошедшего, но уже близкого, зажигали на его поверхности теплый, живой огонь.
Когда они перевалили через курган, станица открылась перед ними вся целиком.
Она лежала в низине, укрытая садами, и над каждой хатой поднимался легкий, почти прозрачный дымок — женщины топили печи, готовили завтрак. Утренний воздух, чистый и прозрачный, доносил запахи дыма, прелой листвы и кисловатого духа переспелых яблок, которые уже вовсю сыпались с веток на влажную землю.
Где-то за огородами залаяла собака, и ей отозвалась вторая, третья, и этот переливчатый лай потонул в кудахтанье кур, сбегавшихся к кормушкам.
Степан натянул поводья, и конь остановился на самом краю станицы, у старого колодца, того самого, возле которого он когда-то впервые увидел Катерину.
Колодец был все тот же — с обветшалым деревянным срубом и почерневшим от времени воротом. Только журавель, что раньше глядел в небо, теперь склонился к земле, будто состарился и устал, как и все вокруг.
Рядом росла раскидистая верба, и ее ветви, длинные и плакучие, касались воды, оставляя на ее поверхности мелкую рябь.
— Помнишь, Петь? — спросил Степан, не глядя на товарища. — Здесь я яблоко то получил.
А теперь — гляди.
Он кивнул на ветку вербы: кто-то привязал к ней алую ленточку, выцветшую, полинявшую от дождей и солнца, и она трепыхалась на утреннем ветру, как последнее воспоминание о чем-то светлом.
— У нас обычай такой, — тихо сказал Петр. — Девки ленточки вяжут, когда замуж выходят.
На удачу. Это Катерина, видать, еще когда…
— Или кто-то другой, — оборвал его Степан и тронул коня. — Поехали. Дом уже близко.
Они въехали в станицу.
Улицы были пустынны в этот ранний час, только у одного двора старуха в черном платке поливала из ведра молодые подсолнухи, и вода, разлетаясь брызгами, сверкала на солнце, как растопленный янтарь. Пахло теплым хлебом, навозом и мятой, которая густо росла вдоль плетней.
Где-то на задах скрипнула калитка, и послышался звонкий детский голос, но сразу стих — видно, мать утянула малыша в дом, наставляя его по-утреннему.
А вот и родной двор Степана.
Петр узнал его сразу: плетень, чуть покосившийся, поросший хмелем и диким виноградом, старый дуб у ворот, под которым они в детстве играли в казаки-разбойники.
И ворота — массивные, деревянные, с вырезанной на них звездой, которую Степан вырезал собственноручно, когда вернулся после первой своей побывки.
Степан спешился, но к воротам не пошел — замер, глядя на дом.
Хата стояла белая, под камышовой крышей, и из трубы поднимался дым — мать уже встала. Окна были открыты, и в одном из них, на подоконнике, стояла банка с полевыми цветами — желтыми, увядающими, но еще живыми. А рядом с крыльцом цвела старая яблоня.
Та самая яблоня.
Она стояла, раскинув ветви, и на них висели плоды — крупные, налитые, янтарно-желтые с алым боком.
И под ней, на траве, лежали упавшие яблоки, и осы просыпались над ними, гудя сонно и деловито. Но Степан заметил другое: одна ветка, самая нижняя, была сломана, обуглена, словно ее ударило молнией.
И на ней, среди зеленой листвы, не было плодов — лишь сухая, мертвая кора.
— Мать моя, — прошептал Степан, и голос его дрогнул.
В этот миг дверь хаты отворилась, и на пороге показалась она — маленькая, сгорбленная, в темном платье и белом платочке, повязанном по-старушечьи, у самого подбородка.
Она вышла на крыльцо, приставила ладонь к глазам, щурясь от утреннего солнца, и когда узнала сына — руки у нее затряслись, как у птицы, подбитой на лету.
— Стёпа… — выдохнула она, и голос ее, тонкий и дребезжащий, разбился о тишину утра.
— Стёпушка!Сыночек!
Она не побежала — не могла уже, — но пошла быстро, путаясь в длинной юбке, и Степан кинулся к ней, подхватив на руки, прижимая к груди.
Она была такая легкая, сухая, как осенний лист, пахла печью, квасом и мятой — всеми теми запахами его детства, которые он не чувствовал долгие годы.
— Пришёл, — шептала она, гладя его по голове, по седым прядям, ощущая под пальцами чужую, непривычную седину.
— Пришёл, сыночек мой. А я всё ждала, всё ждала… Сердцем чуяла, что придёшь. Как узнала про Катерину…
Она не договорила. Закусила губу, и по морщинистой щеке побежала слеза, которую мать быстро смахнула кончиком платка — не дай Бог, сын увидит, что она плачет. Не надо ему лишней боли.
— Заходи, заходи, — засуетилась она. — Я щей сварила, ещё горячие. И пироги с капустой пекла, знала, что ты любишь
. Да и Петя, проходи, не стой у ворот, как чужой.
Всем места хватит. Всем.
Они вошли в хату. Внутри было сумеречно и прохладно, пахло травами — зверобоем, чабрецом, ромашкой — пучки которых висели под потолком, у икон.
В красном углу теплилась лампада, и свет ее дрожал на стареньких образах, на вышитых рушниках, что висели на стенах.
Стол был накрыт чистой скатертью, и на нем дымилась миска со щами, кусок черного хлеба, и стоял глиняный кувшин с молоком.
Степан сел за стол, но есть не мог. Он смотрел на руки матери — узловатые, с темными от работы пальцами, с натруженными суставами, — и в груди его ворочалась такая боль, что он боялся открыть рот.
Мать села напротив, и долго они молчали, слушая, как за окном поет жаворонок, как шелестит яблоня, кидая на подоконник тени своих листьев.
— Она ушла на Петров день, — наконец тихо сказала мать, глядя в окно. — Утром. Я еще спала, а она по двору ходила, я слышала.
Потом калитка скрипнула. Я вышла — а ее уж нет. Только корзинка у крыльца осталась, с твоими вещами, которые она постирала. И записка. Я тебе её в письме и послала. Не открыл ещё?
Степан покачал головой.
— Открой, — сказала мать, и голос ее стал тверже. — Дело не в ней даже, сынок.
Дело в тебе.
Он вынул из кармана гимнастерки сложенный вчетверо пожелтевший листок. Развернул, дрожащей рукой поднес к глазам. На бумаге был неровный, торопливый женский почерк:
«Степа, прости. Не могу больше. Ждала тебя всегда, а ты всё в поле, да в походах, да в седле.
Я не соперница коню твоему. Я живая. Я не знаю, любил ли ты меня хоть раз. Но я тебя любила — до пустоты в груди, до ночных слёз.
А теперь ухожу, потому что не могу ждать человека, который никогда не вернется, даже когда стоит на пороге. Не ищи меня. Живи своей жизнью. Катерина».
Степан дочитал и зажмурился. Он слышал, как за окном шумит яблоня, как в сенях скребется мышь, как мать тихонько вздыхает, глядя на него. А перед глазами стояла она, Катерина, с коромыслом, с зеленым яблоком — смеющаяся, живая, молодая.
— Она не от тебя ушла, сынок, — вдруг сказала мать, и слова её упали в тишину, как камни в глубокую воду. — Она от одиночества ушла. Ты ж её как любил? Своей любовью.
А ей нужна была ваша любовь. Понял?
Степан открыл глаза, посмотрел на мать. Она сидела в луче утреннего солнца, и свет падал на ее лицо, высвечивая каждую морщинку, каждую капельку пота на лбу — она ведь с утра уже печь топила, хлопотала, для него старалась.
Вдруг с улицы донесся шелест — кто-то прошел мимо калитки. Степан повернул голову к окну и увидел: мимо двора, по пыльной дороге, шла молодая женщина с ведром воды на коромысле.
Она шла легко, по-девичьи, и на ней был цветастый платок, и, когда ветер подул, край платка приподнялся, и Степан увидел ее улыбку.
Но это была не Катерина. Другая. Чужая.
И всё же сердце его екнуло, замерло на мгновение — так похожа походкой, так же смотрит вдаль.
Он отвернулся, взял ложку, зачерпнул щей, но не донес до рта — капля упала на скатерть, оставив жирное пятно.
Мать молча накрыла его ладонь своей — шершавой, теплой — и прошептала:
— Яблоня та, что ты посадил в день свадьбы, — зацвела нынче два раза. Первый раз в мае, а второй — в августе. Чудо такое. Может, к добру. Может, на счастье. А ты поешь, сынок. Ты поешь.
Степан поднял глаза и сквозь запотевшее окно увидел ту самую яблоню. Она стояла в саду, вся золотая в утреннем свете, и ветер ронял на землю спелые плоды, один за другим, с мягким, глухим стуком. И казалось ему, что каждый упавший плод — это год его жизни, который он прожил не так, не с теми, не там. И на разбитом, черном суку, где висела мертвая ветка, набухала крошечная, едва заметная зеленая почка — живая, вопреки всему.
— Всё пройдет, — сказала мать, и голос ее был тверд, как степная земля. — И это пройдет. А я пока жива — твой дом есть. Будет у тебя дом. Всегда.
И в этой простой, сухой фразе Степан вдруг услышал то, чего не слышал никогда: не жалобу, не утешение, а спокойную, несокрушимую силу — ту самую, которой держатся степи, курганы и бесконечное русское небо над головой.
Он опустил голову, и крупная, мужская слеза скатилась с его ресниц прямо в тарелку, в горячие щи, смешавшись с солью, теплом и материнской любовью.
***
Утро следующего дня встретило Степана за окном хаты — серое, зябкое, с низкими тучами, что ползли с востока, затягивая небо мутной пеленой. Август доживал свои последние теплые дни, и в воздухе уже чувствовалось дыхание осени: сырость, горьковатый запах увядающих листьев и тонкий, едва уловимый аромат дыма от первых топящихся печей.
Степан стоял у раскрытого окна, опершись ладонями о подоконник, и смотрел, как ветер гонит по двору желтые листья, собирая их в кучи у плетня.
Яблоня в саду стояла почти голая — за ночь ветер обобрал ее до половины, и на ветках остались только самые крепкие плоды, красные, как запекшаяся кровь.
Мать уже хлопотала в сенях — слышно было, как она гремит ведрами, переговаривается с курами, которые назойливо квохтали у порога, выпрашивая зерна.
Где-то за переулком зазвенел колокольчик — пастух выгонял стадо, и коровы мычали протяжно, жалобно, будто чувствуя приближение холодов. Степан накинул на плечи старую отцовскую бурку, висевшую на гвозде у двери, и вышел на улицу.
Его ноги сами понесли его по станице. Он шел не спеша, вглядываясь в знакомые с детства лица дворов, в покосившиеся заборы и палисадники, где еще цвели последние астры — пышные, фиолетовые, наклоненные к земле от тяжести утренней росы.
У старой ветряной мельницы, давно уже не работавшей, сломанные крылья которой торчали в небо, как перебитые руки, он остановился. Здесь в детстве они играли, прятались в тени мельничного колеса, и отсюда, с холма, было видно всю станицу до самого кургана.
— Степан? — раздался сзади скрипучий, неуверенный голос.
Он обернулся. На дороге стоял невысокий сутулый старик с седой, давно не стриженной бородой, опираясь на палку.
В одной руке он держал удочки, в другой — банку с червями. Глаза его, выцветшие и водянистые, смотрели на Степана с узнаванием и едва скрываемой радостью.
— Дядя Егор? — Степан шагнул навстречу. — Живой, здоров? А я думал, ты еще в прошлом годе помер, мать говорила…
— Успею, — усмехнулся старик, обнажая желтые, редкие зубы. — Рановато меня хоронить. А ты, гляжу, тоже невесел. Слышал, слышал про Катерину.
По станице уже шум прошел. Бабы языками чешут, как сороки. Иван Мельник, говорят, неделю назад с ней в церковь ходил.
Венчаться, говорят, собрались. Да только поп не благословил — срок мал, да и не отпустил он ей развод. Грех, говорит.
Степан вздрогнул, как от пощечины. Венчаться? С Иваном? Он знал Ивана с детства — тот был рыжий, веснушчатый, вечно с гитарой на посиделках, охмурял девок песнями про любовь до гроба.
Степан никогда не воспринимал его серьезно — думал, балабол, пустозвон. А выходит, он у него жену увел.
— Где они живут? — спросил Степан, и голос его стал чужим, глухим.
— Да на том конце станицы, у Мельниковой хаты.
Она пустовала, а теперь Иван туда Катерину привел, хозяйство налаживает. Ты не ходи туда, Степа, — старик положил сухую, костлявую руку ему на плечо.
— Не береди душу. И без тебя тошно там. Слышь, она по ночам плачет, соседи говорят. Иван пьет. Нехорошо там
. Совсем нехорошо.
Степан не ответил. Он смотрел в ту сторону, куда указывал старик, — за реку, за кустарник, где виднелась крыша мельниковой хаты, оранжевая от ржавчины. Там, за этими плетнями и садами, жила его Катерина — чужая, недосягаемая, но все еще его.
— Спасибо, дядя Егор, — сказал он глухо. — Иди на рыбалку. Клюет сейчас у старого моста.
Старик покачал головой, вздохнул, но ничего не сказал больше, только похромал своей дорогой, волоча удочки по пыльной земле.
Степан остался один. Ветер подул сильнее, налетел порывом, сорвал с ветлы последние желтые листья и закружил их в бешеном танце над степью. Где-то на горизонте собиралась гроза — тучи клубились, темнели, и в их глубине уже вспыхивали молнии, ослепительные, белые, на мгновение выхватывающие из серой мглы далекие курганы. Пахло озоном и грозой.
И Степан, не отдавая себе отчета, пошел туда — к той хате, за реку, к которой его тянуло, как иглу к магниту.
Он перешел старый мост, сгнивший, шатающийся, под которым вода уже не бурлила, а текла медленно, черная, холодная, уносящая обломанные ветки и сухую траву. Здесь, на другом берегу, станица была беднее, хаты стояли реже, и сады были запущенней. Вот и дом Мельника.
Степан остановился за кустами акации, густыми и колючими, и смотрел оттуда.
Во дворе суетилась женщина — в сером, поношенном платье, с платком, повязанным низко, почти на глаза.
Она подметала двор, и метла шаркала по земле, взметая сухую пыль.
Это была Катерина.
Она изменилась. Похудела, осунулась, и в движениях ее не было той прежней легкости, той звонкой, смешливой живости. Она подметала медленно, тупо, будто делала это не по своей воле, а по обязанности.
И Степан видел, как она остановилась, оперлась на метлу и посмотрела вверх, на небо, туда, где собиралась гроза. Лицо ее было бледным, глаза — воспаленными, и в них стояла такая же тоска, как у него самого, когда он смотрел в степь.
В этот миг из хаты выскочил Иван.
Он был пьян — шатался, и рубаха на нем была расстегнута до пупа. Он что-то крикнул Катерине, и Степан, хоть не разобрал слов, понял по голосу — злое, грубое.
Катерина вздрогнула, выпрямилась, но не ответила. Иван подошел к ней, схватил за плечо, что-то сказал, и она, сжавшись, как от удара, кивнула. Потом он ушел в хату, хлопнув дверью, а Катерина осталась во дворе одна.
Она стояла неподвижно, глядя на темное небо, и вдруг заплакала — беззвучно, одними плечами, вздрагивая, как подбитая птица.
И в этот момент Степан не выдержал. Он вышел из-за кустов, перешагнул через калитку и окликнул:
— Катерина!
Она обернулась так резко, что метла выпала у нее из рук и с глухим стуком ударилась о землю. Глаза ее расширились, побелело лицо — она смотрела на него, как на привидение, и в этом взгляде было все: и страх, и стыд, и невыносимая, рвущая душу радость, которую она пыталась спрятать.
— Степан… — выдохнула она. — Ты… ты зачем пришел?
! Уходи, прошу тебя, пока он не увидел!
Но Степан не ушел. Он подошел ближе, так близко, что увидел каждую родинку на ее лице, каждый след от слез, каждую морщинку, что появилась за эти короткие, но такие страшные недели. Пахло от нее полынью, хлебом и той же горечью, что и от него.
— Ты несчастна? — спросил он прямо, глядя в глаза.
Она молчала, кусая губы, и подбородок ее трясся.
— Ты несчастна? — повторил он, беря ее за руку — холодную, дрожащую, как осенний лист.
Катерина рванула руку, отшатнулась, но голос ее, прерывистый и тихий, сказал то, чего слова не могли:
— А кто мне теперь поверит? Кто меня возьмет?
Я ж… я ж к нему ушла, Степа. Как побитая собака.
Я сама виновата. А ты… ты хороший, ты воин, ты в почете у людей. А я — пустое место.
— Не пустое, — сказал он твердо, и ветер рванул его седые волосы. — Ты — все, что у меня было. И есть. Иного мне не надо.
И в этот момент из хаты донесся грохот — Иван, видно, уронил что-то. Катерина вздрогнула, испуганно оглянулась, и в глазах ее метнулась паника.
— Уходи! Уходи, ради Бога, Степан! Он убьет и тебя, и меня! Он ревнивый, он пьяный…
— Пусть, — сказал Степан. Он не боялся ни Ивана, ни смерти. Он смотрел на нее и понимал: вот оно, то самое мгновение, когда можно все вернуть или потерять навсегда.
— Я приду завтра. На рассвете. У старого моста. Если решишься — приди.
Если нет… я уеду. Насовсем.
Он развернулся и быстро пошел прочь, не оглядываясь. За спиной слышалось только, как затихает ветер, как где-то далеко гремит первый гром, и как Катерина всхлипывает, прижимая ладонь к губам, чтобы не закричать.
А на небе уже вовсю бушевала гроза. Молнии пронзали тучи одна за другой, и степь озарялась белым, призрачным светом. Первые крупные капли упали на землю, оставляя темные пятна на пыли, и ветер понес запах влажной земли, чабреца и далекого дождя.
Степан шел под этим ливнем, не чувствуя холода, не замечая, как вода заливает лицо, смешиваясь со слезами, которые он не мог больше сдерживать.
Он знал, что она придет. Знал сердцем, как знал когда-то, что зеленое яблоко будет кислым, как знал, что степь никогда не обманет, если вслушиваться в нее по-настоящему. И дождь хлестал по его спине, по седым волосам, по старой бурке отцовской, и казалось, вся земля плакала вместе с ними — с ним, с ней, с этой степью, что видела столько человеческой боли и любви, что ей самой, наверное, уже нечем было дышать.
А за спиной, у старого моста, уже набирала силу река — выходила из берегов, несла мутную воду вниз, к курганам, к дальним лугам. И где-то там, за горизонтом, после грозы обязательно выглянет солнце. Оно всегда выглядывает.
И Степан шел навстречу этому солнцу, еще невидимому, но уже чувствуемому за темными тучами, и в груди его, сквозь боль и отчаяние, загоралась маленькая, хрупкая надежда — словно свеча, которую он нес в ладонях через бурю.
****
Гроза ушла так же внезапно, как и началась. К утру небо очистилось до прозрачной, вымытой синевы, и солнце, только-только показавшееся из-за кургана, заливало степь мягким, золотистым светом, в котором каждая травинка, каждая капля воды на листьях сверкала, как драгоценный камень.
Воздух был свеж и чист, пахло мокрой землей, чабрецом и далеким луговым разнотравьем. Река, вздувшаяся после ночного ливня, еще бурлила у старого моста, но вода в ней уже начинала светлеть, унося вниз по течению обломанные ветки, клочья пены и желтые листья, сорванные ветром с прибрежных ив.
Степан пришел на мост затемно. Он не спал всю ночь — лежал на своей старой кровати, глядя в потолок, слушая, как мать ворочается в соседней комнате и как за окном шумит дождь, барабаня по жестяной крыше.
В полночь он встал, надел чистую рубаху, которую мать погладила еще вчера, и вышел во двор. Яблоня стояла мокрая, и с ее ветвей тяжело падали крупные капли, разбиваясь о траву с тихим, стеклянным звоном. Он постоял под ней, провел ладонью по мокрой коре, и ему показалось, что дерево дышит вместе с ним — глубоко, неровно, с надеждой и болью.
Теперь он стоял у старого моста, опершись локтями на перила, и смотрел на дорогу, что вела к станице. Сердце его колотилось и он то и дело проводил рукой по лицу, будто пытаясь согнать с себя остатки ночного кошмара. Степь просыпалась вокруг. Где-то в камышах запела птица — тонко, переливчато, и ей ответила вторая, третья, и скоро весь воздух наполнился этим ранним, звонким щебетом.
Над рекой поднимался легкий пар — вода отдавала ночной холод, и туман, молочный и прозрачный, стелился над поверхностью, окутывая мост и кусты акации на том берегу.
Он ждал долго. Солнце поднялось выше, и его лучи, пробиваясь сквозь туман, окрасили его в розовый цвет. И когда Степан уже начал думать, что она не придет, что страх и стыд пересилили в ней всё, — он увидел ее.
Катерина шла по дороге со стороны станицы, и шла быстро, почти бежала. На ней было то же серое платье, что и вчера, и платок она накинула на плечи, но не завязала, и ветер трепал ее темные волосы, рассыпавшиеся из-под платка.
В руках она держала маленький узелок — видно, собрала самое нужное. Когда она увидела Степана, она замедлила шаг, остановилась на середине моста, и они смотрели друг на друга через эти несколько шагов, разделявших их, — и в этих шагах было целое море боли, вины и невысказанных слов.
— Ты пришла, — выдохнул Степан, и голос его сорвался.
— Я… я не могла не прийти, — ответила она, и в глазах ее блеснули слезы.
— Всю ночь проплакала. Степа, я не знаю, правильно ли я делаю. Я боюсь. Я боюсь его, боюсь себя, боюсь, что опять всё испорчу.
Она подошла ближе, и он увидел, как дрожат ее руки, как бледны ее губы. Под глазами залегли темные круги, и казалось, что за эти несколько дней она постарела на десять лет.
Степан взял ее руки в свои — ледяные, дрожащие, и прижал их к своей груди.
— Кать, — сказал он тихо, и имя это, которое он не произносил вслух столько месяцев, обожгло ему губы. — Кать, я дурак был. Я не понимал, что тебе нужно, что тебе больно.
Я думал — служба, конь, степь — это всё, что у меня есть. А у меня ты была. Ты одна была.
И я тебя потерял по своей глупости.
Она покачала головой, и слезы полились по ее щекам градом.
— Нет, Степа, я сама виновата. Я не выдержала, я слабая оказалась. Побежала к первому, кто ласковое слово сказал, кто рядом оказался. А он… — она содрогнулась всем телом. — Он злой. Он пьет и злой. Бьет меня, Степа, бьет, когда выпьет.
Вчера, как ты ушел, он меня избил, за волосы таскал, кричал, что я с тобой снюхалась. А я… я правда ни в чем не виновата! — выкрикнула она, и голос ее разнесся над рекой, вспугнув уток, что сидели в камышах. — Я тебя люблю, Степа! Всегда любила! И когда уходила — думала, что ненавижу тебя за то, что ты всегда вдалеке. А на самом деле ненавидела себя, что не могу без тебя!
Она упала ему на грудь, и он обнял ее, прижал к себе, чувствуя, как она дрожит, как бьется ее сердце о его ребра.
Пахло от нее потом, страхом и той особенной теплотой, которую он помнил — от ее плеч, от шеи, от волос.
Он гладил ее по голове, по мокрым от слез щекам, и сам не замечал, как по его лицу текут слезы — горькие, долгожданные, очищающие.
— Уйдем, — прошептал он в ее волосы. — Уйдем отсюда. Я возьму тебя к матери, она примет, она добрая. А потом… потом уедем в город. Или в другую станицу. Начнем всё сначала. Только скажи — ты со мной?
Она подняла на него глаза — заплаканные, красные, но в них уже загорался тот самый свет, который он помнил с первой встречи у колодца.
— Я с тобой, — прошептала она. — Всегда с тобой.
И в этот миг позади них раздался хриплый, пьяный вопль:
— Ах вы, сучьи дети!
Они обернулись. На другом конце моста стоял Иван. Он был страшен — лохматый, небритый, в грязной рубахе, и в руках у него было охотничье ружье.
Он навел его на Степана, и дуло, черное, холодное, смотрело прямо в грудь.
— Отойди от нее, казачина! — заорал Иван, перекосив лицо. — Она моя жена! Я на ней женился, понял? Моя! Убью!
Катерина взвизгнула и закрыла лицо руками, но Степан не шевельнулся. Он спокойно, не сводя глаз с Ивана, отодвинул Катерину за спину и шагнул вперед, заслоняя ее собой.
— Стреляй, Иван, — сказал он ровно, и голос его звучал твердо, как сталь. — Стреляй. Только помни: за мной станица встанет. За мной мать, братья, казаки мои. Если убьешь — тебя живьем в землю зароют. Но если не убьешь — я тебя сам убью.
Не руками, так совестью. Потому что ты, Иван, уже мертвец. Ты живого в себе не оставил.
Жену бьешь, пьешь, душу свою загубил. Стреляй, если совесть не мучит.
Ружье в руках Ивана дрожало. Дуло ходило ходуном, и лицо его искажалось от злобы и страха. Он смотрел на Степана — на его спокойные глаза, на седые виски, на прямую спину — и вдруг попятился. Руки его ослабли, и ружье медленно опустилось к земле.
— Забирай, — прохрипел он, и голос его сорвался на визг. — Забирай ее, раз такая.
Она шлюха, понял?
Шлюха! И ты — дурак, что берешь чужую жену!
Он плюнул на землю, развернулся и, шатаясь, пошел прочь по дороге, волоча за собой ружье.
И Степан смотрел ему в спину, и в груди его не было злости — только жалость к этому пропащему, опустошенному человеку, который уже потерял всё, что мог.
Катерина, рыдая, упала к его ногам, обхватила его колени, и он поднял ее, прижал к себе, целуя в мокрое от слез лицо, в лоб, в глаза, в губы, которые пахли солью и отчаянием.
— Всё, — шептал он. — Всё, Катька. Никогда больше никому тебя не отдам. Никогда.
Они пошли по мосту, взявшись за руки, и утреннее солнце освещало им путь. Река под ними бурлила, веселая и светлая, и ветер, теплый, посвежевший после грозы, нес запах скошенного сена и полевых цветов. На том берегу, у самого моста, распустился дикий шиповник — алый, пышный, весь в каплях росы, и его лепестки, осыпаясь, падали на землю, устилая дорогу розовым ковром.
Они шли мимо знакомых домов, мимо плетней, мимо собак, которые выбегали из дворов и, завидев их, не лаяли — только виляли хвостами, будто понимая, что здесь произошло что-то важное.
Из одного дома выглянула старуха, перекрестилась на них, что-то прошептала и ушла.
А они шли, держась за руки, и в глазах у них уже не было слез — только свет.
Когда они подошли к материнскому дому, мать стояла на крыльце, приставив ладонь к глазам. Она не удивилась, увидев Катерину, — только перекрестила их обоих, размашисто, истово, и голос ее, твердый и спокойный, сказал:
— Проходите. Я стол накрыла. Всё готово.
Она знала. Она ждала. Как ждала всегда — с верой, с терпением, с той силой, которая держит мир.
В хате пахло свежим хлебом, молоком и мятой.
Степан провел Катерину через порог, и она остановилась, глядя на иконы, на лампаду, на чистый, уютный стол.
Она упала на колени перед образами и заплакала — но теперь это были другие слезы, благодарные, очищающие.
А за окном яблоня, та самая, что цвела дважды в году, — на ее сломанной, обугленной ветке, где вчера проклюнулась крошечная зеленая почка, теперь распускался новый, свежий лист. Он был маленький, нежный, почти прозрачный на солнце, и он тянулся к свету, к теплу, к небу.
И Степан, глядя на этот лист, понял: всё, что было — не зря. Всё, что будет — будет теперь по-другому. Потому что дом у него есть.
И любовь есть. И мать жива. И степь поет по-прежнему, и в этой песне — вся его жизнь, спасенная, выстраданная, но оттого еще более дорогая.
Продолжение следует.
Глава 3