Торт стоял на столе, девять свечек ещё дымились, а Лидия Аркадьевна обводила гостей таким взглядом, будто собиралась объявить лауреатов.
— Хорошо хоть Сонечка в нашу породу пошла, — сказала она и поправила брошь. — А не в маринину, пролетарскую.
Кто-то засмеялся в полголоса. Моя двоюродная сестра подняла бокал и сделала вид, что не услышала. Соня смотрела на меня поверх свечек и не понимала, смеяться ей или нет.
Я пододвинула торт к себе и начала резать ровными кусками, по одному на тарелку. Руки пахли свежим хлебом — я с работы заскочила переодеться и не успела как следует отмыться. Этот запах свекровь за столом нюхала демонстративно, потом морщилась и отодвигала свою тарелку. Из сервиза гэдээровского, между прочим. Наследство.
Двенадцать лет я слушала это «наследство».
— Мариночка, у вас на заводе все так разговаривают или только в твоей смене?
— Не держи вилку как лопату, у нас в семье так не принято.
— Твоя мама ведь из медсестёр, понятно.
Я молчала. Олег отмахивался: «Мам же из интеллигентной семьи, ты не обращай внимания, у них свои представления». Дед его, по её рассказам, был чуть ли не профессор, отец — учитель русского и литературы, она сама — администратор салона красоты на Кольцовской, директор называл её «наш бриллиант».
Через неделю после Сониного дня рождения я обнаружила, что мои рушники исчезли. Вышитые, с петухами, бабушкины — она мне их перед свадьбой отдала, из-под Липецка, ещё руками своими. Лежали на комоде, никому не мешали.
— Лидия Аркадьевна, вы случайно не видели?
— Видела. Выбросила. Это деревенский кошмар какой-то, Мариночка. Безвкусица несовременная. У нас в семье такого не водилось.
Я постояла у окна, глядя на мусорные контейнеры во дворе. Вздохнула. Налила чаю.
Олег за ужином сказал:
— Ну ма, конечно, перегнула с этими полотенцами. Но ты же понимаешь, у них своё воспитание.
— У кого «у них», Олег?
— Ну… у мамы. Не цепляйся к словам.
Про «полотенца» я цепляться не стала сама.
Тогда же свекровь затеяла разговор про гимназию. Восемнадцать тысяч в месяц. «Девочке нужна среда, не как у матери на хлебозаводе». Я получаю пятьдесят две. Олег — шестьдесят пять плюс проценты, проценты как пойдёт. Ипотека, кружки, репетитор по английскому. Я сказала, что про гимназию мы подумаем. Думали долго.
А в октябре умерла её двоюродная тётка в Гремячьем. Лидия Аркадьевна ехать отказалась наотрез:
— Там какая-то седьмая вода на киселе. Я их даже не помню.
— Мам, всё-таки родня, — сказал Олег.
— Олежа, ты съезди, если совесть мучает. Меня уволь.
Поехали втроём с Соней. Маршрутка, кочки. Деревня осенью — серо-жёлтая, заборы кривые, у одного двора стоял уазик, у другого паслась коза. Дом тёти Зои оказался тот самый — рукомойник на гвозде, эмалированное ведро у крыльца, сажа над устьем когда-то белоснежной печи. Всё видало виды.
После похорон сидели за поминальным столом. Кисель, кутья, что-то мутное в бутылях — прямо как в кино. Тётя Зоя — семьдесят лет, спина прямая, руки тёмные, — налила мне рюмку и кивнула:
— Ты, значит, Лидина невестка? Олежкина жена?
— Да.
— А сама-то, что, не приехала?
— Не смогла.
— Ну да, ну да, — сказала тётя Зоя, встала и подошла к старому комоду.
Вернулась с альбомом. Тяжёлый, дермантиновая обложка, углы потёртые. Положила на стол, отодвинула блюдо с пирогом.
— Соня, иди сюда, бабка тебе родню покажет.
Соня подбежала первая, она у меня до фотографий жадная. Олег подошёл следом. Я тоже придвинулась.
Тётя Зоя листала медленно. Свадьбы, покосы, чьи-то дети у забора. И вот — девочка в платке, лет двенадцати, на корточках, в руках ведро, рядом коза смотрит в объектив.
— А вот Лидка с козой, — сказала тётя Зоя, проходя пальцем по фотографии. — Она ж у нас знатная доярка была, пока в город не сбегла.
Олег моргнул. Промолчал.
Тётя Зоя перевернула страницу. Жёлтые бумажки с печатью, заломы по углам.
— Аттестаты наши. Вот Лидкин — Гремяченская восьмилетняя, семьдесят третий год. Потом она в Воронеж в техникум, и пошло-поехало.
Снова перевернула. Справка из колхоза «Заря». Подпись, печать.
— Она-то, что, до сих пор городскую из себя строит? До пятнадцати лет навоз выгребала ж, как все мы.
И ушла к самовару. Не сказала больше ни слова. Стало слышно, как в окно стучит ветка.
Олег сел, опустив руки на колени. Смотрел в альбом. Соня тихо спросила:
— Это бабушка Лида?
— Бабушка Лида, — сказала я.
Вечером в избе пахло печкой и яблоками. Соня уснула на сундуке, накрытая овчиной. Олег сидел у окна, курил в форточку — он бросил давно, но попросил у соседа.
— Почему она всю жизнь говорила, что её отец был учителем?
— Спроси у неё сам, Олежа.
Он не ответил.
Утром, перед отъездом, я подошла к тёте Зое.
— Тёть Зой, можно я возьму несколько фотографий? И Лидин аттестат? Для семейного архива. Внучке.
Она посмотрела на меня внимательно. Подержала взгляд.
— Бери. Всё равно скоро уж никому не понадобится всё это, само истлеет.
Она завернула бумаги и фото в газету. Я положила в сумку, между Сониной кофтой и термосом.
В Воронеже всё было как обычно. Понедельник, смена, накладные, тесто, запах свежего хлеба. Во вторник я зашла в магазин на Героев Стратосферы, купила деревянные рамки, простые, без позолоты. Дома вставила фотографию — ту, с козой. Аттестат — в рамку побольше, под стекло. Поставила на полку в гостиной, рядом с парадным портретом Лидии Аркадьевны, где она в жемчугах и с укладкой.
Олег вошёл, посмотрел. Постоял. Ничего не сказал. Только вечером, когда я мыла посуду, подошёл сзади и забрал у меня губку.
— Иди, я домою.
В четверг я позвонила свекрови.
— Лидия Аркадьевна, зайдите как-нибудь, отдадите запасной ключ наш.
— Это ещё зачем?
— Соня подросла. Мы решили, что ей пора свой комплект иметь. Звоните, если что — мы откроем.
Она помолчала.
— Олег знает?
— Знает.
Она пришла в субботу. Брошь, духи, перчатки сняла в прихожей. Прошла в гостиную и села на диван — она всегда садилась как на приёме. И увидела.
Девочка в платке. Коза. Аттестат на жёлтой бумаге. Печать «Гремяченская восьмилетняя школа, 1973».
Она сидела и молчала. Долго.
— Откуда…
— Тётя Зоя дала. Для архива внучки.
Олег вышел из кухни с чайником. Поставил на стол. Сел.
— Мам, чаю?
— Чаю, — сказала она тихо.
Мы пили чай минут сорок. Говорили про Сонин английский, про погоду, про то, что у соседей сверху опять потоп. Лидия Аркадьевна один раз посмотрела на полку. Больше не смотрела.
Уходя, отдала ключ. Положила на тумбочку, не из рук в руки.
— Я позвоню перед приходом.
— Конечно.
С тех пор она стала приходить реже. Раз в три недели, потом раз в месяц. На застольях, когда заходил разговор про чьё-то происхождение — «а вот у Веры муж из хорошей семьи», — Лидия Аркадьевна замолкала и подливала себе чаю. Замечаний мне больше не делала. Про вилку, про завод, про маму-медсестру — ни слова.
Через месяц соседка снизу, тётя Галя, столкнулась со мной в лифте.
— Маринк, а свекровь твоя что-то совсем сдала. Я её во дворе встретила — еле узнала. Раньше пройдёт, как королева, а тут идёт, смотрит под ноги.
— Возраст, наверное, тёть Галь.
— Возраст-возраст, — согласилась она. — У всех возраст.
Рушники я новые не вышила — не умею. Купила в магазине народных промыслов льняную дорожку с петухами, положила на комод. Олег, проходя мимо, поправил её, чтобы лежала ровно.
Фотография с козой так и стоит на месте — у нас в гостиной, на полке, рядом с её парадным портретом. Соня иногда подходит и разглядывает.
— Мам, а бабушка правда козу доила?
— Правда, Сонь.
— А почему она никогда не рассказывала?
Я пожала плечами.
— Спроси у неё сама.
Соня кивнула и побежала к себе. Спрашивать, кажется, не стала.
Благодарим за чтение и будем рады вашей подписке на наш канал! Новые истории каждый день — искренние, без прикрас!