Жена сказала Николаичу «последний раз». За тридцать два года совместной жизни это был уже примерно семнадцатый последний раз, но сегодня Тамара произнесла его так ровно, что в коридоре сразу стало понятно: шутки закончились, протокол составлен, свидетели в лице тапочек присутствуют.
Она стояла у двери их московской двушки, скрестив руки на груди, и наблюдала, как муж утрамбовывает вещи в огромный зелёный баул. В баул уже легли четыре слоя термобелья под гордым названием «Арктический волк», три пары шерстяных носков, штормовка, два свитера и банка тушёнки, срок годности которой лучше было не обсуждать за семейным столом. Николаич складывал всё с видом человека, который не на рыбалку едет, а закрывает вопрос продовольственной безопасности региона.
— Коля, — сказала Тамара с той медленной отчётливостью, после которой умные мужчины обычно садятся и начинают слушать. — Я тебе говорю в семнадцатый раз. Если ты опять привезёшь вместо рыбы мокрые штаны, пустой садок и штраф от рыбнадзора, я поменяю замки. Будешь жить в гараже. Там у тебя хотя бы моторы тебя понимают.
Николаич замер над баулом. На красном лице уже выступил пот, хотя до дикой природы оставалось ещё три часа дороги и один подъездный лифт.
— Тома, не начинай, — буркнул он, вытирая лоб рукавом камуфляжной куртки. — Я мужик или кто? У меня мотор за восемьдесят тысяч. Оригинальный, между прочим, хоть и с рук. У меня лодка из армированного ПВХ, ей ледоколы можно подпихивать, если аккуратно. Я еду на озеро Гнилое добывать пищу, дышать воздухом и сливаться с природой, а не лежать на диване под сериал.
Тамара посмотрела на него так, как смотрят на человека, который только что добровольно произнёс словосочетание «озеро Гнилое» и всё равно считает это хорошей идеей.
Николаич был уверен в себе железно. В пятьдесят восемь лет, с солидным животом, начинающимся радикулитом и богатым опытом просмотра роликов про выживание, он считал себя человеком леса. Правда, лес об этом не просил, но Николаича такие мелочи никогда не останавливали. На YouTube крепкие парни с белыми зубами разводили огонь кремнем, ловили щук руками и произносили слово «автономность» так, будто за ними стоял тёплый фургон съёмочной группы.
Он подхватил свёрнутую лодку, крякнул и поволок её к лифту. Лодка весила сорок два килограмма и вела себя как сорок два килограмма резины, которым всё равно, что у хозяина мужское достоинство и третий этаж. На лестничной клетке Николаич уже дышал громче домофона, но спину держал прямо: Тамара смотрела из дверей, а при жене нельзя показывать, что армированный ПВХ победил тебя ещё до старта.
Где-то на антресоли в коридоре остался ножной насос-«лягушка». Николаич об этом ещё не знал. В боковом кармане рюкзака лежали три запасные шпонки для мотора, упакованные в прозрачный пакетик из-под шурупов. Пакетик был тонкий, мятый и выглядел так, будто его последней серьёзной задачей было донести до дома два самореза.
У подъезда началась первая часть экспедиции — погрузка. Старенький «Патриот» стоял у бордюра, открыв багажник. В него уже были засунуты спиннинги, ящик с приманками, канистра бензина, раскладной стул, резиновый костюм, сапоги, котелок, топорик, термос, пакет с бутербродами и ещё несколько предметов, назначение которых Тамара не знала, но подозревала, что они стоят денег.
— Может, хоть насос проверишь? — спросила она.
— Там всё на месте, — уверенно сказал Николаич, запихивая баул коленом. — Я вчера список составлял.
— Где список?
— В голове.
Тамара вздохнула. За годы брака она хорошо изучила это хранилище. В голове у мужа могли одновременно находиться схема карбюратора, цена воблера в трёх магазинах и фамилия соседа, который однажды не вернул шестигранник. Но слово «насос» там держалось плохо, как магнитик на жирном холодильнике.
Через двадцать минут Николаич уже выруливал из двора. Тамара стояла у подъезда в халате и смотрела ему вслед. Он поднял руку в прощальном жесте, но получилось больше похоже на торжественное обещание опять позвонить из какого-нибудь неудобного места.
Дорога до озера Гнилое начиналась бодро. Асфальт, заправка, кофе из автомата, два пирожка с капустой, уверенность в завтрашнем клёве. Николаич ехал и представлял, как вечером поставит перед Тамарой ведро с рыбой. Она, конечно, сначала будет ворчать, потом возьмёт самую крупную щуку, прищурится и скажет: «Ну ладно, добытчик». Он даже заранее придумал ответ: «А ты сомневалась».
К обеду асфальт закончился. Сначала просто появились ямы, потом дорога стала похожа на длинную стиральную доску, а дальше пошла колея, заполненная водой. «Патриот» подскакивал, в багажнике гремела канистра, стучал котелок, что-то перекатывалось под сиденьем. Николаич прибавил громкость радио, потому что русский человек не обязан слушать, как у него в машине меняется внутреннее устройство.
Навигатор показывал, что до озера осталось три километра. Через полчаса он показывал те же три километра, но уже с меньшей уверенностью. Николаич посмотрел на экран, потом на дорогу, потом снова на экран.
— Всё правильно, — сказал он сам себе. — Просто местность сложная.
Местность действительно была сложная. По сторонам стоял мокрый смешанный лес, пахло сырой листвой, торфом и бензином из канистры, которую он, кажется, всё-таки не докрутил до конца. Машина ползла по колее, днище пару раз скребнуло по глине, но Николаич только крепче держал руль. В такие минуты мужчина особенно хорошо чувствует, что купил внедорожник не зря, даже если внедорожник в ответ просит его не увлекаться.
Наконец между деревьями блеснула вода. Озеро Гнилое оказалось именно таким, как обещало название: широкое, серое, с камышом по краям и тяжёлым запахом тины у берега. Зато было тихо. Ни людей, ни лодок, ни дачников с колонкой. Только вода, лес и Николаич, который сразу почувствовал себя первопроходцем, хотя по грязной площадке у берега было видно, что до него здесь уже побывали десятки таких же первопроходцев и один трактор.
Он выгрузил лодку, мотор, баул, ящик, канистру, спиннинги и складной стул. Потом встал, упёр руки в бока и удовлетворённо оглядел хозяйство. На земле лежала половина квартиры, но зато природа была рядом.
Через минуту выяснилось, что насоса нет.
Николаич открыл баул. Потом рюкзак. Потом ящик с приманками. Потом зачем-то пакет с бутербродами, будто насос мог лежать между колбасой и сыром. После третьего круга поисков он сел на корточки и посмотрел на свёрнутую лодку. Лодка лежала на траве мягкой зелёной тушкой и явно не собиралась становиться плавсредством без посторонней помощи.
— Так, — сказал Николаич. — Спокойно.
Он достал телефон. Сеть показывала одно деление. Интернет загрузил страницу магазина рыболовных товаров, но только шапку сайта, как будто специально намекнул: дальше сам. Ближайшая деревня была в двенадцати километрах. Возвращаться туда за насосом означало признать ошибку ещё до первого заброса.
Такого Николаич допустить не мог.
В багажнике нашёлся автомобильный компрессор. Вещь полезная, но рассчитанная на колёса, а не на лодку. Переходника, конечно, не было. Зато в ящике нашлась изолента, кусок шланга, старый колпачок от фломастера и та самая мужская изобретательность, которая в быту обычно заканчивается фразой Тамары: «Ты только не включай это в розетку».
Через сорок минут лодка была накачана. Не идеально, но достаточно, чтобы Николаич встал рядом и убедил себя, что так даже лучше: мягкий ход, амортизация, почти премиум-класс. Один борт был чуть бодрее другого, нос смотрел в сторону, но на воде, по мнению хозяина, всё должно было выровняться.
Мотор он поставил с особым уважением. Восемьдесят тысяч рублей, пусть и с рук, требовали церемонии. Николаич прикрутил его к транцу, подключил бак, несколько раз дёрнул шнур стартера. Мотор кашлянул, дёрнулся и завёлся. Над водой пошёл синий дымок.
— Вот, — сказал Николаич, хотя рядом никого не было. — А то «поменяю замки».
Он оттолкнул лодку от берега, неловко забрался внутрь, едва не сел на коробку с блёснами и наконец устроился у мотора. Под ногами перекатывался термос, у борта лежало одно алюминиевое весло. Второе он оставил дома сознательно, потому что «зачем лишний вес, если есть мотор». Эта мысль утром казалась технически грамотной. На воде она уже выглядела смелее, чем хотелось бы.
Озеро встретило его ровной серой поверхностью. В камыше шуршала мелкая птица, над водой летали комары, где-то далеко плеснула рыба. Николаич расправил плечи. Вот ради этого он и ехал: никакого телевизора, никаких соседей, никаких разговоров про давление, только он, снасть и вода.
Первый час прошёл почти торжественно. Он дошёл до дальнего плёса, встал на якорь и сделал несколько забросов. Рыба не брала. Николаич поменял блесну. Потом воблер. Потом вертушку. Потом снова блесну, потому что первая всё-таки была «рабочая, просто не в ту фазу попал».
К двум часам дня в садке лежал один окунь. Окунь был такого размера, что его можно было показывать только близким людям и только быстро. Николаич посмотрел на него, вздохнул и отпустил. Не из благородства, а чтобы дома не объяснять Тамаре, почему добыча похожа на закладку для книги.
Ветер начал крепнуть после трёх. Сначала по воде пошла мелкая рябь, потом лодку стало разворачивать боком. Николаич решил перейти ближе к берегу, где камыш давал хоть какую-то защиту. Он потянулся к мотору, прибавил газу, и в этот момент винт резко ударил по чему-то под водой.
Мотор взвизгнул, дёрнулся и заглох.
Николаич застыл с рукой на румпеле. Потом медленно посмотрел за корму. Вода была мутная, у поверхности плавали обрывки травы. Где-то под лодкой, судя по всему, лежала коряга, которую никто не отметил на карте и не согласовал с человеком, имеющим планы на вечернюю уху.
— Ну, бывает, — сказал он бодро.
Он поднял мотор, осмотрел винт и сразу увидел проблему. Шпонку срезало. Неприятно, но не критично: запасные лежали в рюкзаке. Николаич даже усмехнулся. Вот она, разница между дилетантом и подготовленным человеком. Дилетант в такой момент смотрит в небо, а подготовленный человек достаёт пакетик из-под шурупов.
Пакетик нашёлся быстро. Николаич зажал его в зубах, достал ключ, перегнулся через борт и попытался снять винт. Вода была холодная, рука сразу онемела до локтя. Лодку качнуло, ключ соскочил, пакетик пришлось взять в левую руку. Он снова накинул ключ, потянул сильнее, и в этот момент борт мягко ушёл вниз под его весом.
Пакетик выскользнул.
Он лёг на воду плоским прозрачным пятном. Николаич успел вытянуть руку, но пальцы только мазнули по поверхности. Пакетик секунду держался рядом с лодкой, потом металл потянул его вниз. Вода сомкнулась. На поверхности остались круги и один человек, который только что потерял три запасные шпонки и часть собственной биографии.
В голове у него отчётливо прозвучал голос Тамары:
«Я тебе говорила».
Николаич несколько секунд смотрел в воду. Потом выпрямился, сел на банку и очень аккуратно положил ключ на дно лодки. Аккуратно — потому что теперь каждый предмет на борту внезапно стал важен, даже складной стул, который он взял «для комфорта», но который всё это время только мешал ногам.
Мотор без шпонки стал просто тяжёлым украшением кормы. Лодку постепенно разворачивало, ветер тащил её к камышу на дальнем берегу. До машины оставалось километра три, и эти три километра выглядели уже не как расстояние, а как отдельная жизненная программа.
Николаич взял весло.
Сначала он грёб с яростью. Широкие замахи, брызги, тяжёлое дыхание, мокрые рукава. Лодка отвечала ему: иногда продвигалась вперёд, иногда крутилась, иногда просто делала вид, что участвует. Перегруженная корма тянула назад, мотор сидел на транце как очень дорогой пассажир без билета и пользы.
Через десять минут Николаич понял, что техника у него не олимпийская. Через двадцать — что берег приближается слишком медленно. Через тридцать — что Тамара, возможно, была не врагом свободы, а человеком с базовым пониманием причинно-следственных связей.
Он остановился, вытер лицо рукавом и посмотрел на воду. Ветер гнал по озеру короткие волны. Они били в борт, и на дне лодки уже плескалась вода, смешанная с песком, рыбьей чешуёй и какой-то травой. Спиннинг лежал поперёк, садок пустовал. Бутерброды отсырели в пакете. Термос укатился к носу и теперь укоризненно поблёскивал крышкой.
— Нормально, — сказал Николаич. — Рабочая ситуация.
На следующем сильном гребке весло хрустнуло.
Лопасть треснула у основания и отвалилась. Большой кусок пластика ушёл в воду. В руках у Николаича осталась алюминиевая палка с жалким обломком на конце. Он посмотрел на неё, потом на берег, потом на мотор, потом снова на палку.
В такие минуты человек особенно ясно понимает, что выражение «всё взял» требует свидетелей и письменного подтверждения.
До камыша оставалось метров пятьдесят. Там хотя бы можно было зацепиться, передохнуть и подумать, как выбраться к машине вдоль берега. Николаич начал подгребать обломком весла. Получалось плохо, но всё-таки получалось. Лодка медленно пошла к зарослям и через несколько минут мягко ткнулась носом в зелёную стену.
Камыш оказался выше человеческого роста. Внутри пахло тиной, сырой глиной и прелыми стеблями. Под ногами, если это можно было назвать ногами, была вода и мягкое дно. Николаич попытался выйти из лодки осторожно, но осторожность закончилась на втором шаге: сапог ушёл в ил почти по колено.
Он дёрнул ногу. Сапог остался внизу.
— Да ладно, — сказал Николаич тихо.
Он потянул сильнее. Сапог не двигался. Тогда он упёрся второй ногой, дёрнул изо всех сил и почувствовал, как вторая нога тоже проваливается. Через минуту он стоял в камыше в одном сапоге, одной мокрой штанине и с выражением лица человека, который начал подозревать, что природа не читала его план поездки.
Сапог пришлось оставить. Второй он потерял через двадцать метров, когда тащил лодку вдоль зарослей за носовую верёвку. Верёвка резала ладонь, камыш хлестал по лицу, под водой попадались кочки, корни и какие-то скользкие ветки. Лодка шла рывками, иногда застревала, иногда наползала на траву и требовала, чтобы её снимали руками.
К вечеру Николаич выбрался на более твёрдый берег. Слово «твёрдый» было условным: земля пружинила, вода чавкала под пятками, но хотя бы не забирала ноги целиком. Он стоял босиком в мокрой траве, с грязными руками, без сапог, без шпонок, с мотором, который теперь хотелось продать первому прохожему за стакан горячего чая.
Прохожих не было.
Он достал телефон. Сеть появилась на секунду и тут же пропала. Николаич поднял руку выше, отошёл к берёзе, потом к другой берёзе, потом зачем-то встал на кочку. Телефон показал одно деление. На экране высветился пропущенный вызов от Тамары.
Николаич долго смотрел на имя. Ещё утром это имя означало домашний контроль и вредные советы. Сейчас оно означало батареи, сухие носки, чайник и человека, который, скорее всего, уже всё понял.
Он нажал вызов.
Гудки шли долго. Николаич слушал их, стоя среди мокрой травы, и впервые за день не придумывал оправданий. Не было никакого удобного объяснения, почему взрослый мужчина уехал «добывать пищу» и теперь стоит без сапог возле озера с названием Гнилое. Разве что сказать правду, но правда в таких случаях тяжелее мотора.
— Алло, — ответила Тамара. Голос был спокойный и настороженный.
Николаич посмотрел на лодку, на грязные ноги, на пустой садок и на обломок весла, лежавший рядом. Где-то в камыше плеснула рыба. Судя по звуку, крупнее того окуня, которого он отпустил из педагогических соображений.
— Тома, — сказал он тихо. — Ты дома?
— А где мне быть?
— Чайник поставь.
В трубке повисла пауза. Тамара умела молчать так, что человек сам приносил явку с повинной и прикладывал схему местности.
— Коля, — сказала она наконец. — Ты где?
Николаич вздохнул и посмотрел на серую воду.
— На природе.
— Рыба есть?
Он оглянулся на пустой садок.
— Рыба есть, — честно сказал он. — Просто она не со мной.
Тамара не ответила. Где-то на её стороне щёлкнул выключатель или крышка чайника. Этот звук показался Николаичу почти праздничным.
— Ты была права, — сказал он. — Во всём. Особенно про насос.
— И про сапоги?
Николаич опустил взгляд на ноги.
— И про сапоги.
— И про мотор?
Он посмотрел на корму.
— Мотор пока не готов обсуждать свои ошибки.
Тамара тихо хмыкнула. Это было не прощение, но уже не приговор.
— Езжай домой, добытчик, — сказала она. — Только в подъезд в таком виде не заходи. Сначала в гараж.
Николаич кивнул, хотя она не могла этого видеть.
— Понял.
Он убрал телефон в карман и ещё минуту стоял у берега. Вечер темнел спокойно, без всякой торжественности. Камыш шуршал от ветра, вода плескалась у лодки, мокрые штаны липли к ногам. День не стал великим рыбацким подвигом, зато дал редкую вещь — доказательство, которое невозможно оспорить даже человеку с мотором за восемьдесят тысяч.
Домой Николаич привёз пустой садок, грязную лодку, один обломок весла и короткую семейную фразу, которую Тамара потом вспоминала ещё долго:
— Рыба была. Просто не со мной.
А у вас есть такая история «великого мужского позора», которую жена до сих пор припоминает за ужином? Или я один тут такой мамкин выживальщик? Пишите в комментариях, обсудим наши эпичные провалы. За самую смешную историю — лайк от меня лично!»