— Ты там дрыхнешь, а у меня на веранде плесень!
Голос Галины Петровны врезался в барабанные перепонки с такой силой, что Анна подскочила на кровати, больно ударившись коленкой о тумбочку. Телефон вибрировал на подушке уже шестой раз подряд, и каждое новое дребезжание было как удар молотком по черепу. Анна схватила трубку дрожащей рукой, даже не взглянув на экран — она и так знала, кто там. Всегда знала. Каждую чёртову субботу в семь утра, будто по расписанию, будто эта женщина специально ставила будильник, чтобы испортить ей единственный выходной.
— Я знаю, что ты хочешь, чтобы я сдохла, но пока я жива — ты будешь полы мыть! — продолжала орать свекровь, не давая Анне вставить ни слова. — Ты слышишь меня, детдомовская ты дурында? Олег — мой сын, а ты — временная жиличка, поняла? Временная! Пока я жива, ты будешь делать всё, что я скажу!
Анна зажмурилась, прижимая телефон к уху, и попыталась вдохнуть поглубже, но вдох застрял где-то в горле, превратившись в комок ледяной ярости. В комнате пахло сыростью и старыми обоями, которые уже третий год никто не клеил, потому что на ремонт не было денег — свекровь говорила, что «нечего портить её квартиру». Её квартиру. Анна открыла глаза и уставилась в потолок. Там, прямо над кроватью, зияла длинная трещина, которую она когда-то заклеила скотчем, чтобы не раздражала. Скотч уже пожелтел, края отклеились, и теперь трещина выглядела как шрам — уродливый, пульсирующий шрам на лице этого дома.
Рядом, под одеялом, лежал Олег. Анна покосилась на мужа и почувствовала, как внутри закипает новая волна ненависти. Он даже не шевелился. Лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку, и дышал ровно, будто спал мёртвым сном. Но Анна знала — он не спит. Она видела, как напряглись его плечи, как он чуть заметно закусил губу, чтобы не выдать себя. Он притворялся. Каждую субботу он притворялся, что не слышит звонков, что его мать не орёт на его жену, что ничего не происходит.
— Я жду тебя к десяти, — продолжала вещать Галина Петровна в трубку. — Если опоздаешь хотя бы на минуту, я позвоню участковому и скажу, что ты выносишь из дома вещи. У меня есть знакомые, Анна, у меня есть связи. Ты думаешь, я шучу? Ты думаешь, я позволю тебе сидеть на моей шее и ничего не делать?
Анна сжала телефон так сильно, что побелели костяшки пальцев. Ей хотелось швырнуть эту проклятую трубку в стену, разбить её вдребезги, чтобы звонок прекратился навсегда. Но она не могла. Это был её единственный телефон, единственная связь с внешним миром, единственная возможность вызвать такси, если вдруг что-то случится. Она вообще никуда не могла деться от этой женщины — та проникла в каждый уголок её жизни, в каждую щель, в каждую минуту её существования.
— Я поняла, Галина Петровна, — выдавила Анна сквозь зубы, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Я буду к десяти.
— Не «буду», а «приеду»! — заорала свекровь. — Будешь ты через год в могиле, если не перестанешь лениться! Ты знаешь, что у меня на веранде? Плесень! Серая, вонючая плесень! Ты что, не мыла там прошлый раз? Я специально проверила белой тряпкой — грязь осталась! Ты специально делаешь плохо, чтобы я орала? Тебе нравится, когда я ору?
— Я мыла, — тихо сказала Анна, но голос её сорвался. — Я мыла два часа. Вы сами сказали, что...
— Мне плевать, что я сказала! Я говорю сейчас — плесень! Значит, ты плохо мыла! Ты всегда делаешь плохо, потому что ты никчёмная, бездарная, безрукая! Я не знаю, как мой сын мог жениться на такой растяпе! Видно, пожалел, как бездомную кошку!
Анна закрыла глаза, и перед её мысленным взором встала та самая веранда — длинная, холодная, с деревянными стенами, которые вечно пахли гнилью. Она помнила, как в прошлое воскресенье тёрла их щёткой с хлоркой до тех пор, пока у неё не начала кружиться голова. Она помнила, как хлорка въелась в кожу, как потом руки чесались и трескались, как она плакала в сарае, когда никто не видел. Но Галина Петровна, конечно же, проверила белой тряпкой. И, конечно же, нашла грязь. Она всегда находила.
— Я приеду, — повторила Анна. — В десять.
— В девять сорок пять! — рявкнула свекровь. — Чтобы к десяти была уже с тряпкой в руке! И без этих твоих финтов с утренним кофе! Ты не принцесса, чтобы кофе пить! Ты — рабочая лошадь, поняла?
— Поняла.
— Что — поняла?
— Поняла, что я рабочая лошадь, — прошептала Анна, и в голосе её проскользнула такая горечь, что она сама испугалась.
Свекровь, видимо, услышала эту горечь, потому что на секунду замолчала. А потом заговорила снова — уже более зловещим, шипящим голосом:
— Ты там не смей мне психовать, поняла? Не смей раскисать! Ты думаешь, я не знаю, что ты без меня сделаешь? Ты вообще никто, Анна. Ты без меня и без моего сына — пустое место. Кто ты? Детдомовская сирота, которую никто не хотел брать. Ты думаешь, я не помню, как ты пришла к нам в первый раз? Босиком, в драных джинсах, с этим твоим дешёвым рюкзаком. Я сразу сказала Олегу — эта девка пришла за квартирой. И я была права, да? Ты только и ждёшь, когда я помру, чтобы завладеть моим жильём?
Анна молчала. Слова свекрови вонзались в неё, как гвозди, один за другим. «Детдомовская», «сирота», «пустое место». Она слышала эти слова три года. Три года, каждую неделю, каждый телефонный разговор. И каждый раз они ранили так же сильно, как в первый.
— Ты там слушаешь меня вообще? — заорала Галина Петровна.
— Слушаю, — отозвалась Анна.
— И что ты молчишь, как рыба об лёд? Скажи мне, что я всё вру! Скажи!
— Вы не врёте, — безжизненно произнесла Анна.
— Конечно, не вру! Потому что я всегда говорю правду, в отличие от некоторых! И помни — если в десять пятнадцать тебя не будет на моём пороге, я звоню Олегу и говорю, чтобы он выкидывал твои вещи на помойку! Я что хочешь сделаю! Я квартиру продам, если ты меня доведешь! И ты останешься на улице, вместе с твоей никчёмной жизнью! Поняла?
— Поняла, — ответила Анна.
И в этот момент Галина Петровна бросила трубку. В ушах у Анны зазвенело от тишины, которая вдруг наступила. Она смотрела на потухший экран телефона, на своё бледное отражение в чёрном стекле, и чувствовала, как внутри неё поднимается что-то тёмное, горячее, неуправляемое. Это была не просто злость. Это была ненависть. Такая чистая и острая, какой она никогда не испытывала ни к кому — даже к своей родной матери, которая пила и забывала кормить её по трое суток.
Анна медленно повернула голову и посмотрела на Олега. Он всё ещё лежал неподвижно, но его дыхание стало чуть глубже, чуть заметнее — он пытался дышать ровно, но у него не получалось. Он притворялся. Притворялся, что не слышал ни единого слова из того, что орала его мать. Притворялся, что не знает, как его жена сейчас размазывала слёзы по подушке, стараясь не всхлипывать.
— Олег, — прошептала Анна.
Муж не пошевелился.
— Олег, — повторила она громче.
Тишина. Только скрип старой кровати, когда она чуть приподнялась на локте.
— Олег, твою мать! — закричала Анна, и голос её сорвался на визг. Она резко развернулась и со всей силы пнула мужа ногой по голени — прямо через одеяло. — Я знаю, что ты не спишь! Ты всегда не спишь, когда она звонит! Ты притворяешься! Ты же трус, Олег, настоящий трус!
Олег вздрогнул, застонал и медленно перевернулся на спину. Глаза у него были открыты, но он смотрел куда-то в сторону, на ту самую трещину на потолке, которую Анна заклеивала скотчем. Он избегал её взгляда — это было видно по тому, как напряглись его челюсти, как он нервно облизнул губы.
— Что ты орёшь с утра? — пробормотал он, стараясь, чтобы голос звучал сонно, но у него плохо получалось — голос дрожал. — Голова болит.
— Голова у него болит! — заорала Анна, и слёзы наконец хлынули из её глаз, горячие, солёные, обжигающие. Она не вытирала их — пусть текут, пусть видит. — Голова болит! А у меня, Олег, всё болит! Всё внутри болит, потому что твоя мать только что уничтожила меня по телефону! В седьмом часу утра! А ты лежал и делал вид, что спишь! Ты всегда делаешь вид!
— Анна, не начинай, — сказал Олег, и в голосе его появились раздражённые нотки. — Каждую субботу одно и то же. Она позвонила — ну и что? Съезди, уберись, и всё будет хорошо. Чего ты истерику устраиваешь?
— Чего я устраиваю? — переспросила Анна, и голос её поднялся до такого уровня, что зазвенели стёкла в старой деревянной раме. — Ты слышал, что она мне сказала? Ты слышал, как она назвала меня детдомовской дурындой? Ты слышал, как она сказала, что я никчёмная, бездарная, безрукая? Ты слышал, как она сказала, что выкинет меня на помойку?
— Она просто злая, — пробормотал Олег, отворачиваясь. — Ты же знаешь, какая она. Она всем так говорит. Она и мне так говорит.
— Тебе она говорит, что ты её любимый сыночек! — закричала Анна, и ей вдруг захотелось ударить его — ударить со всей силы, чтобы он наконец что-то почувствовал. — А мне она говорит, что я — временная жиличка! Что я пришла за квартирой! Что я жду, когда она сдохнет! Ты это слышал? Ты это вообще пропустил мимо ушей, как всегда?
Олег сел на кровати, натянул одеяло до пояса, и посмотрел на жену. Глаза у него были красные, сонные, но в них уже закипало раздражение — то самое раздражение, которое он всегда копил внутри, когда ему приходилось выбирать между матерью и женой.
— Ну и что ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил он, разводя руками. — Чтобы я позвонил ей и сказал: мама, не трогай Анну? А что это изменит, а? Она всё равно будет звонить. Она всё равно будет говорить. Ты думаешь, она меня послушает? Ты вообще не понимаешь, что такое моя мать!
— Я понимаю, что такое твоя мать! — заорала Анна, вскакивая с кровати. — Я лучше всех понимаю, что такое твоя мать! Я уже три года выслушиваю эту её галиматью! Три года, Олег! Каждую субботу я еду на эту чёртову дачу и мою, тру, чищу, вылизываю, а она стоит у меня над душой и говорит, что я делаю всё плохо! Я прихожу домой с красными, облезлыми руками! Я не могу даже чашку взять, потому что пальцы горят от хлорки! А ты — ты сидишь и пьёшь чай!
— Ты сама согласилась на это! — сказал Олег, и в голосе его вдруг появилась злость. — Никто тебя не заставлял! Ты могла сказать нет!
— Сказать нет? — переспросила Анна, и она засмеялась — горько, надрывно, почти истерически. — Сказать нет, когда твоя мать сказала, что если я не буду к ней ездить, она выселит нас из квартиры? Сказать нет, когда у нас нет денег даже на аренду, потому что ты не можешь найти нормальную работу? Сказать нет, когда я каждый день боюсь, что окажусь на улице, как... как в детстве?
Олег нахмурился. Он не любил, когда Анна вспоминала детство. Не любил, потому что не знал, что на это отвечать — у него самого было нормальное детство, с мамой, которая готовила ему завтраки и проверяла уроки. А у Анны было... он даже не хотел думать.
— Анна, перестань, — сказал он, и голос его стал жёстче. — Ты всегда переходишь на личности. Сейчас ты начнёшь про детский дом, про мать, про то, как тебя никто не любил. Но я здесь при чём? Я тебя люблю! Я женился на тебе, несмотря на всё!
— Женился! — выкрикнула Анна, хватая подушку с кровати. — Женился! Ты женился на мне, потому что я согласилась терпеть твою мать! Потому что я была готова на всё, лишь бы не остаться одной! А ты — ты просто хотел, чтобы кто-то делал за тебя всю грязную работу!
И она швырнула подушку в мужа. Подушка была мягкой, но Олег попытался увернуться и смахнул ею кружку с водой, которая стояла на тумбочке. Кружка упала на пол и разбилась с громким звоном — осколки разлетелись по старому линолеуму, разбрызгивая воду. Олег вскочил с кровати, и лицо его перекосилось от ярости.
— Ты ненормальная! — заорал он так громко, что Анна вздрогнула. — Как мать, так и ты! Вы обе не можете жить спокойно! Ты тоже вечно устраиваешь скандалы! Ты тоже вечно хочешь, чтобы я выбирал! А я устал выбирать! Слышишь, Анна? Я устал!
— Заткнись! — закричала Анна в ответ, и слёзы уже бежали по её лицу, перемешиваясь с потом и яростью. — Заткнись, Олег! Твоя мать — монстр, а ты — её ручная собачка! Ты даже гавкнуть против неё не можешь! Она тебя за поводок держит, а ты только виляешь хвостом!
Олег побледнел. Он сжал кулаки так, что побелели костяшки, и шагнул к Анне. Она инстинктивно отступила на шаг назад, ударившись спиной о стену. Но Олег не ударил её — он замер в двух шагах, тяжело дыша, и посмотрел ей прямо в глаза.
— Ты не понимаешь, что говоришь, — произнёс он сдавленно. — Ты просто злишься. Это пройдёт.
— Не пройдёт! — выкрикнула Анна. — Ничего не пройдёт! Я больше не могу, Олег! Я не могу каждую субботу умирать, пока ты отсиживаешься в безопасном месте! Она же меня убивает! Медленно, по капле!
— Она просто старый человек, — сказал Олег, и в голосе его появилась усталость. — Она боится остаться одна. Ты бы тоже боялась, если бы твой муж умер, и ты осталась совсем одна на этом свете.
— Мой муж не умер, — с горечью сказала Анна. — Мой муж жив. Он стоит передо мной и защищает свою мать, которая унижает его жену.
Олег отвернулся. Он прошёл к столу, сел на стул и уставился на разбитую кружку. Осколки валялись на полу, и на одном из них всё ещё блестела вода.
— Я не хочу с тобой ссориться, — сказал он наконец. — Ты просто поезжай. Уберись, как она хочет, и возвращайся. Я вечером приготовлю ужин.
— Ты не приготовишь, — сказала Анна, и голос её стал тихим, почти мёртвым. — Ты никогда не готовишь. Ты только сидишь и ждёшь, когда я вернусь и всё сделаю.
— Анна...
— Не надо, Олег. Просто не надо.
Она развернулась и пошла в ванную. Ей хотелось захлопнуть дверью так, чтобы стены задрожали, но она знала — дверь в ванной старая, рассохшаяся, и если захлопнуть её со всей силы, она просто развалится. И тогда придётся просить у свекрови денег на новый замок. А свекровь, конечно же, скажет, что на ремонт нет денег, что Анна всё ломает, что она безрукая, бездарная, никчёмная.
Анна вошла в ванную и закрыла за собой дверь, прислонилась к ней спиной и медленно сползла на холодный кафельный пол. Она смотрела на засохший мыльный налёт на стенках ванны, на ржавую трубу, на треснувший зеркальный шкафчик. И вдруг она увидела себя в зеркале — своё отражение, искажённое, разбитое трещиной на стекле.
Она подошла ближе, вглядываясь в своё лицо. Оно было бледным, почти серым, с тёмными кругами под глазами, которые не проходили уже второй год. Губы её были сухими, потрескавшимися — она всё забывала купить гигиеническую помаду, потому что денег не хватало даже на это. Волосы — когда-то густые, каштановые — теперь висели безжизненными прядями, и среди них уже отчётливо виднелась седина. Один седой волос, прямо над виском. Она выдёргивала его каждую неделю, но он отрастал снова — упрямый, как всё в этой проклятой жизни.
Анна протянула руку к зеркалу и провела пальцем по трещине, которая рассекала её отражение ровно посередине. «Посмотри на себя, — сказала она мысленно. — Посмотри на себя. Ты всего лишь тень. Ты даже не женщина — ты прислуга. Ты горничная, которую наняли, чтобы она работала за еду и крышу над головой».
Она вспомнила, как в прошлые выходные свекровь заставила её мыть стены в сарае с хлоркой. Без перчаток, потому что «нечего притворяться неженкой». Хлорка была такая концентрированная, что у Анны начало щипать глаза, и она задыхалась от запаха. Но Галина Петровна стояла рядом и орала: «Три сильнее! Три, чтобы снять этот налёт! Смотри, как ты плохо делаешь!» Анна тёрла, она тёрла до тех пор, пока деревянные стены не начали светиться, а её руки не покрылись красными пятнами, которые потом чесались и болели. Когда она пришла домой и показала их Олегу, он равнодушно пожал плечами: «Ну, что ты хочешь — работа такая».
Работа такая. А теперь она стояла в ванной, смотрела на свою облезшую кожу, на красные, потрескавшиеся пальцы, и думала: «Зачем я это делаю? Зачем я каждый раз сажусь в этот грязный автобус, еду в эту проклятую дачу, мою, тру, чищу, а потом возвращаюсь сюда, чтобы смотреть на его равнодушное лицо?»
Анна открыла кран и подставила руки под холодную воду. Вода была ледяной, из старых труб, и она обжигала больные пальцы. Анна зашипела, отдёрнула руки, но потом снова подставила их — ей хотелось, чтобы боль была сильнее, чтобы она перекрыла ту боль, что была у неё внутри. Она зажмурилась и представила, что вода смывает всё — и свекровь, и дачу, и эти унижения, и этот брак. Но вода не смывала. Она просто текла, ледяная, бесполезная, как всё в её жизни.
Анна выключила кран и посмотрела на свои руки. Кожа на ладонях была сухой, растрескавшейся, с мелкими белыми прожилками — результат постоянного контакта с химией. Она не могла даже нормально взять чашку — пальцы болели и плохо слушались. Она вспомнила, как в молодости, когда она училась в институте, у неё были красивые руки — ухоженные, с длинными пальцами. Её даже хвалили преподаватели по игре на фортепиано, она мечтала стать пианисткой. Мечтала. А теперь эти руки годились только на то, чтобы тереть доски в сарае Галины Петровны.
Она вышла из ванной, стараясь не смотреть на Олега, который всё ещё сидел за столом и изучал разбитую кружку. Муж поднял на неё глаза, но ничего не сказал. Он смотрел на неё так, как смотрят на вещь, которую надо починить, но которая пока не сломалась окончательно.
Анна прошла в комнату, открыла шкаф и достала старую сумку. Сумка была поношенной, с оторванным ремешком, который она пришила синей ниткой, потому что купить новую было не на что. Она начала собирать вещи: тряпки — старые, выстиранные до дыр, которые свекровь специально давала ей, чтобы «не портила хорошие». Перчатки — резиновые, с дырочками на пальцах, которые пропускали воду. Хозяйственное мыло в коричневом куске, которое пахло так, что тошнило. Отбеливатель, хлорка, старая губка.
Анна упаковывала всё это в сумку, и каждый предмет напоминал ей о том, что она — не человек. Она — придаток. Функция. Как это мыло — нужное, полезное, но безымянное.
Олег наконец поднялся из-за стола. Он прошёл на кухню, где закипел чайник. Анна слышала, как он заваривает чай, как ставит чашку на стол, как садится на скрипучий стул. И ни слова. Ни одного слова.
— Я возвращаюсь вечером, — сказала Анна, когда сумка была собрана. Она стояла в дверях комнаты и смотрела на мужа. — Если не будет ужина, я уйду к подруге.
Олег повернул голову и посмотрел на неё. Взгляд его был усталым, безразличным, как будто она сказала что-то неважное, что-то из разряда «на улице дождь».
— Ты никуда не уйдёшь, — сказал он спокойно. — У тебя даже денег нет на такси.
Эти слова были как пощёчина. Анна почувствовала, как они врезаются в неё, как она задыхается от обиды. Она хотела сказать ему что-то в ответ, что-то острое, едкое, но слова застряли у неё в горле. Она развернулась и выбежала из квартиры, хлопнув дверью со всей силы. И когда дверь закрылась, она услышала, как со стены в прихожей упала картина — та самая дешёвая репродукция, которую ей подарили на свадьбу. Стекло разбилось, но Анна не остановилась. Она бежала по лестнице, и слёзы текли по её лицу, смешиваясь с потом, оставляя солёные дорожки на щеках.
Она выскочила на улицу — серую, пыльную, утреннюю, где уже вовсю шумели машины, и люди куда-то бежали, жили своей нормальной жизнью, в которой не было свекрови, дачи и вечных унижений. Анна остановилась посреди тротуара, пытаясь отдышаться. Она смотрела на прохожих — на женщину с коляской, на пожилого мужчину с газетой, на пару молодых людей, которые смеялись, взявшись за руки. И она чувствовала себя чужой. Неуместной. Как вещь, которую поставили не туда.
Она пошла к остановке. Ноги её были ватными, но она заставляла себя идти — идти в этот проклятый автобус, который отвезёт её на эту проклятую дачу. «Плесень на веранде, — думала она. — Я буду тереть плесень. Я буду тереть доски. Я буду чистить унитаз. Я буду делать всё, что она скажет. А потом приеду домой и увижу его лицо. И он скажет: „Ты никуда не уйдёшь, у тебя даже денег нет“. И он будет прав. Куда я пойду? К подруге? У неё самой двое детей и муж-алкоголик. В детский дом? Мне тридцать два года, меня туда не возьмут».
Автобус подъехал — старый, грязный, с облупившейся краской. Анна забралась внутрь и села у окна. Рядом с ней устроился пьяный мужик в засаленной куртке, который сразу же начал что-то бормотать про жизнь и про то, как его жена ушла к другому. Автобус тронулся, и Анна уставилась в окно, на проносящиеся мимо дома, на серые панельные пятиэтажки, на грязные дворы. Город был серым, как и её жизнь.
— Ненавижу эту дорогу, — прошептала она. — Ненавижу.
Каждая кочка отдавалась ударом по голове. Автобус подпрыгивал на ямах, и Анна сжимала сумку так, что ногти впивались в ладони. Она вспомнила свою первую поездку на дачу, три года назад. Тогда она ещё верила, что может наладить отношения со свекровью. Тогда она ещё думала, что если постарается, если будет хорошей, если будет угождать, то Галина Петровна её примет.
Какая же она была дура.
Первая поездка была кошмаром. Свекровь встретила её на пороге с тряпкой в руках: «Так, новенькая, сейчас мы посмотрим, что ты умеешь». И заставила её мыть туалет. Руками. Потому что, по словам Галины Петровны, «щётка оставляет царапины на унитазе, а руки всё чувствуют». Анна стояла на коленях в тесной кабинке, тёрла холодный фаянс, а свекровь стояла рядом и комментировала: «Здесь не домыла», «Здесь ещё жёлтый налёт», «Ты что, никогда в жизни не мыла унитаз? В детдоме вас не учили порядку?»
Анна тогда не плакала. Она сдержалась. Но вечером, когда они вернулись домой, она закрылась в ванной и долго плакала, закусив губу, чтобы Олег не услышал. Он так и не узнал. Он никогда не спрашивал.
А теперь она снова сидела в этом автобусе, смотрела на грязные сиденья, на которых кто-то разлил пиво и не убрал, и чувствовала, что скоро её вытошнит. От запаха бензина, от запаха пота, от запаха пьяного соседа, от запаха собственной никчёмности.
Автобус подъехал к конечной — это была деревня, с несколькими домами у леса. Анна вышла, и перед ней открылась та самая картина — дача Галины Петровны. Большой деревянный дом с резными наличниками, идеально покрашенный, вокруг аккуратные грядки, цветы, дорожки посыпаны песком. Всё было идеально. И от этой идеальности Анну тошнило ещё больше — потому что за этой идеальностью скрывалась грязь, о которой никто не знал.
Она подошла к калитке и остановилась. В груди у неё колотилось сердце. Она сжала ручку сумки и подумала: «Ещё одна суббота. Ещё одна. А потом ещё одна. И так до конца моих дней».
И в этот момент дверь дома открылась. На крыльцо вышла Галина Петровна — невысокая, коренастая, с жёсткими, завитыми на бигуди волосами, в цветастом халате, который, казалось, был на ней всегда. Она опёрлась руками о перила и уставилась на Анну.
— Ты опоздала на три минуты, — сказала она, и голос её был ледяным.
Анна вздохнула, переступила порог калитки и медленно пошла к этому дому, который никогда не был и не станет для неё родным.
***
Анна переступила порог калитки, и ноги её будто налились свинцом. Она смотрела на идеально подстриженный газон, на аккуратные грядки с помидорами, на белые занавески на окнах — и всё это вызывало у неё тошноту. Потому что за этой картинкой скрывался настоящий ад. Ад, в который она входила каждую субботу уже третий год подряд.
Галина Петровна стояла на крыльце. Руки в боки, голова чуть наклонена вперёд, застиранный цветастый халат с выцветшими розами, волосы на бигуди, закрытые белой сеточкой. Она смотрела на Анну так, будто та была тараканом, который выполз из щели. И в этом взгляде не было ни капли тепла — только холодное, выверенное презрение.
— Два часа опоздания! — заорала свекровь, и голос её разнёсся по всей улице, заставив соседскую собаку залаять. — Ты что, по ресторанам ходила, пока я тут с этой плесенью одна мучаюсь?
Анна молча прошла мимо неё, стараясь не смотреть в глаза. Она знала — если она встретится взглядом с этой женщиной, то не сдержится. Она зайдёт в дом, закроется в туалете и просто постоит там, прижимая ладони к лицу, пытаясь унять дрожь.
— Ты что, немая? — крикнула Галина Петровна ей в спину. — Я с тобой разговариваю, когда ты входишь! Ты что, не знаешь, что нужно поздороваться? Мама не учила? Ах да, у тебя же мама была пьянчужка! Что она могла тебя научить, кроме как бутылку открывать?
Анна остановилась в дверях. Слова свекрови ударили её под дых. Она повернулась и посмотрела на Галину Петровну в упор. В глазах у неё защипало, но она заставила себя не плакать.
— Здравствуйте, Галина Петровна, — выдавила она сквозь зубы.
— Здравствуйте-здравствуйте, — передразнила её свекровь противным, тонким голосом. — А ещё что? А где спасибо за то, что я тебя вообще пускаю на свою территорию? А где «извините, что опоздала»?
— Извините, что опоздала, — сказала Анна, и голос её дрогнул.
— Поздно приехала, поздно извиняешься! — заорала Галина Петровна, заходя в дом следом за ней. — Ты думаешь, я поверю? Ты думаешь, я не знаю, что ты специально задерживаешься, чтобы меньше работать? Я всё вижу! Я всё вижу, Анна! Ты думаешь, я тупая старуха?
— Я так не думаю, — тихо сказала Анна.
— Я знаю, что ты думаешь! — Галина Петровна прошла на кухню и схватила со стола пылесос. — Ты думаешь: «Вот старая карга, опять меня заставит ползать на коленях». Я знаю, что у тебя в голове. У тебя мысли плохие, Анна. Плохие, завистливые мысли. Ты на моё добро заришься. На мою дачу, на мою квартиру. Думаешь, я не понимаю?
Анна молчала. Она стояла в прихожей и смотрела на свои руки — красные, обветренные, с облезшей кожей. Она чувствовала, как внутри неё закипает, как что-то тёмное поднимается из самой глубины, но она сдерживает это. Заставляет себя дышать. Глубоко и ровно.
— Не стой столбом! — заорала свекровь, суя ей в руки пылесос. — Бери! Иди в комнату! Пылесось диван, пока я не рассвирепела окончательно!
Анна взяла пылесос. Он был старый, тяжёлый, с порванным шлангом, который Галина Петровна перемотала синей изолентой. Анна пошла в гостиную, волоча его за собой. Свекровь семенила следом, не переставая говорить.
— Я смотрю, ты совсем скисла, — говорила она. — Скисла, как молоко в жару. А почему? Потому что характер у тебя слабый. Нет стержня. Нет уважения к старшим. Вот я в твоём возрасте уже двух детей поднимала, и дачу вела, и работу, и мужа с больным сердцем. А ты? Ты только и можешь, что тряпку в руках держать. И то плохо.
Анна включила пылесос. Гул мотора заглушил голос свекрови, но только на мгновение. Галина Петровна подошла ближе и заорала прямо в ухо:
— Да не так! Дай сюда! Разве так держат шланг?
Она вырвала пылесос из рук Анны и начала водить им по дивану с такой силой, что ткань начала тянуться.
— Видишь? — кричала она. — Видишь, как надо делать? Ты же даже эту простую вещь не умеешь! Как ты вообще живёшь? Как ты смеешь называться женщиной, если у тебя руки из задницы растут?
Анна смотрела на неё, сжимая кулаки. Ей хотелось вырвать пылесос, швырнуть его об стену и закричать: «Заткнись! Заткнись!» Но она молчала. Она стояла и смотрела, как свекровь с остервенением пылесосит диван, на котором нет ни пылинки.
— Ты специально делаешь плохо, чтобы я умерла от аллергии! — заорала Галина Петровна, бросая пылесос на пол. — Специально! Я знаю! Ты хочешь, чтобы я сдохла, и тогда ты завладеешь всей моей собственностью! Не выйдет, Анна! Не выйдет! Я крепче, чем ты думаешь! Я буду жить и тебя мучить, пока ты сама не сдохнешь от злости!
Анна вцепилась в ручку пылесоса так, что побелели костяшки. Кровь прилила к лицу, и она чувствовала, как пульс стучит в висках. Она хотела ударить эту женщину. Она хотела взять эту длинную трубу и со всей силы ударить её по голове, чтобы та замолчала навсегда. И она знала — если она сейчас не возьмёт себя в руки, она это сделает.
— Иди окна мой! — приказала свекровь, указывая пальцем на улицу. — Иди, иди! Наружные! Все окна на первом этаже! Чтобы блестели, чтобы муха не села! Если хоть одно пятно увижу — заставлю перемывать до вечера!
Анна вышла на улицу. Солнце уже поднялось выше, и воздух начинал нагреваться. Она подошла к сараю, где стояло старое ведро и стул. Стул был шатким — одна ножка была подвязана проволокой, и он постоянно качался. Анна взяла его, поставила у первого окна и полезла наверх.
— Осторожнее! — заорала Галина Петровна, выходя на крыльцо. — Смотри, чтобы не разбила! Стекло дороже тебя! Это стекло ещё при советской власти ставили, оно качественное! А ты — дешёвка!
Анна взяла мокрую тряпку и начала тереть стекло. Вода стекала по её рукам, смешиваясь с грязью. Она тёрла, тёрла, стараясь не смотреть на свекровь, которая стояла внизу и держала стул ногой, чтобы он не шатался.
— Сильнее! — командовала Галина Петровна. — Сильнее три! Я не вижу блеска! Ты что, вообще не умеешь мыть окна? В детдоме вас не учили, что вода должна быть горячей?
— Вода холодная, — сказала Анна. — Вы сказали набирать из колодца.
— Я сказала — из колодца! — заорала свекровь. — А я не говорила, что мыть холодной! Ты должна была нагреть! Ты что, думаешь, я тебе всё разжёвывать должна? Ты же взрослая женщина! Или нет?
Анна ничего не ответила. Она продолжала тереть окно, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Она не давала им течь — только закусывала губу и сжимала зубы.
— Руки из задницы! — орала Галина Петровна, когда Анна случайно уронила тряпку вниз. Она упала прямо на грядку с укропом. — Весь инвентарь перепортила! Ты специально, да? Чтобы я рассердилась? Ты же знаешь, что я люблю порядок, а ты делаешь всё, чтобы меня разозлить!
— Я не специально, — прошептала Анна.
— Не специально! — передразнила свекровь. — Всё ты специально, Анна! У тебя руки кривые, потому что ты делаешь всё назло! Я вижу это! Я чувствую!
Анна слезла со стула, взяла упавшую тряпку и снова полезла наверх. Она больше не смотрела на свекровь. Она смотрела на грязное стекло и пыталась представить, что это не свекровь орёт у неё за спиной, а просто ветер шумит. Но ветер был тихий, а голос Галины Петровны пронзал её спину, как нож.
— Мой дальше! — кричала свекровь. — Мой все окна! А я пойду посмотрю, что ты там в кладовке натворила в прошлый раз! Если там беспорядок — я тебя убью! Я в тюрьму сяду, но тебя убью, поняла?
Она ушла. Анна слышала, как заскрипели половицы на веранде, как хлопнула дверь. Она стояла на стуле, сжимая мокрую тряпку, и её руки тряслись. Она чувствовала, как напряжение отпускает её, но вместе с этим накатывает такая усталость, что хочется просто сползти вниз и лежать на земле, глядя в серое небо.
Она дотерла второе окно, потом третье, потом четвёртое. Она не чувствовала пальцев — они онемели от холодной воды. Когда все окна на первом этаже были вымыты, она слезла со стула и пошла в дом — за ведром, которое оставила в кладовке.
Она открыла дверь кладовки. Внутри было темно и пахло сыростью — старыми вещами, пылью, чем-то забытым. Анна включила свет — тусклую лампочку без абажура, которая висела на проводе. Она прошла вглубь, ища ведро, и задела ногой старую картонную коробку, стоявшую на полу.
Коробка упала. Из неё высыпались какие-то бумаги и фотографии. Анна нагнулась, чтобы поднять их, и вдруг замерла. Её взгляд упал на конверт из плотной жёлтой бумаги. На нём было написано: «Квартира. Свидетельство о собственности».
Руки Анны задрожали. Она осторожно взяла конверт, вытащила документы и развернула их. Это было нотариально заверенное свидетельство. Она читала строчку за строчкой, и глаза её расширялись.
«Собственником квартиры по адресу… является Олег Николаевич Фролов».
Анна перечитала это три раза. Потом ещё раз. У неё потемнело в глазах. Она прижала руку к груди, пытаясь унять бешено колотящееся сердце.
— Это не её, — прошептала она. — Это Олега. Всё это время — Олега.
Она вспомнила тот день, три года назад, когда Галина Петровна впервые сказала ей эти слова. Стояла в этой же квартире, смотрела на неё сверху вниз и говорила: «Квартира моя. Если не будешь слушаться — пойдёшь по этажам». Она помнила этот холодный голос. Помнила, как она тогда сжалась, как мелко затряслась, как побоялась возразить.
— Всё это время она врала, — сказала Анна вслух. — Она врала три года. Она не может нас выселить. Она ничего не может. Я терпела — из-за лжи.
Слёзы навернулись на глаза, но она не дала им упасть. Она чувствовала, как внутри неё что-то ломается — как ледяная корка, которая сковывала её три года. Вместо неё появлялась ярость. Чистая, белая, обжигающая ярость.
Она сжала документы в руках и повернулась. И в этот момент дверь в кладовку распахнулась. На пороге стояла Галина Петровна. Лицо её было багровым, глаза расширенными. Она смотрела на руки Анны — на документы, которые она держала.
— Отдай! — заорала свекровь так, что Анна вздрогнула. — Отдай немедленно! Ты не имела права лазить! Ты что, обыск здесь устроила?
Она ворвалась в кладовку, оттолкнула Анну, вырвала из её рук документы и прижала их к груди, как ребёнок прижимает любимую игрушку.
— Как ты смеешь трогать мои вещи? — кричала она. — Как ты смеешь рыться в моих документах? Ты что, воровка, да? Ты хочешь украсть мою квартиру?
Анна медленно выпрямилась. Она смотрела на свекровь, и в глазах её больше не было страха. Не было боли. В них горел огонь.
— Вашу квартиру? — переспросила она, и голос её звучал ровно, холодно. — А это ваша квартира?
Галина Петровна побледнела. Она сжала документы так, что у неё побелели костяшки, и отступила на шаг назад.
Продолжение здесь, читайте с удовольствием:
Друзья! Я стараюсь для вас, работаю каждый день без выходных и перерывов, ущемляя себя в отдыхе. И вы, пожалуйста, постарайтесь для меня. Кто может - поблагодарите ДОНАТОМ, кто не может - хотя бы комментарием. Для развития канала важна ваша активность!
Нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше.
P.s. С любовью, ваша Виктория)