Глава 1
В посёлке Сосновка Серафиму Викторовну Гордееву не видели уже больше трёх дней. Дочь нашла пустой дом и записку из трёх слов. Полковник Злобин и капитан Малышев приехали по адресу.
***
Звонок из дежурной части пришёл в шесть тридцать утра. Малышев ещё дожёвывал бутерброд с колбасой, когда трубка задребезжала на тумбочке в третий раз.
– Гриша, не делай вид, что не слышишь, – голос Злобина был ровным, как всегда. – Через двадцать минут жду у подъезда.
Капитан Малышев вздохнул. Сегодня была суббота, и Светлана обещала испечь блины. Блины откладывались.
В машине Злобин молчал. Алексей Сергеевич вообще был человек неразговорчивый, особенно когда речь шла о чужих бедах. Он только протянул Малышеву папку и кивнул на кофейный термос.
Папка была тонкая. Одно заявление, написанное торопливо, неровными буквами. Дочь некоей Серафимы Викторовны Гордеевой просила найти мать. Мать ушла из дома в среду. Сегодня была суббота.
– Три дня молчали, – проворчал Малышев. – Удобно.
– Сосновка, – коротко ответил Злобин. – Сорок километров. Глухомань.
Туман лежал на полях, как будто кто-то расстелил серое мокрое одеяло и забыл его собрать. Малышев смотрел в окно и думал не о деле, а о том, что Света обиделась бы, скажи он ей про блины потом. Светлана не любила «потом». «Потом» в их семье обычно означало «никогда».
Дом Гордеевых стоял на краю посёлка. Деревянный, обшитый сайдингом, с резными наличниками и аккуратной тропинкой к крыльцу. На крыльце сидел человек. Курил.
– Игнат, – представился он, не вставая. – Зять.
Злобин внимательно посмотрел на его руки. Пальцы у Игната подрагивали. От холода или от чего другого, Алексей Сергеевич решил выяснить позже.
– Где супруга?
– В доме. Плачет.
Внутри пахло валерьянкой и мятой. Лариса Гордеева сидела за кухонным столом, обхватив горячую кружку обеими ладонями. Глаза у неё были красные, но сухие. Видимо, слёзы кончились ещё вчера.
– Здравствуйте, – тихо сказала она. – Я ждала.
Малышев сел напротив. Злобин остался стоять у дверного косяка, как будто прицениваясь к комнате.
Кухня была чистая, со стерильной аккуратностью одинокого человека. На подоконнике стоял засохший фикус. Не недавно. Давно. Земля в горшке потрескалась, листья свернулись в коричневые трубочки. Молчаливый свидетель чего-то, чего никто из живых не видел.
– Расскажите всё, – попросил Малышев. – С начала.
Лариса начала. В среду утром она звонила матери, как обычно. Серафима Викторовна не ответила. Лариса не забеспокоилась. Мать иногда уходила гулять в лес или на рынок. К вечеру набрала снова. Тишина. В четверг приехала. В доме никого. На столе записка.
– Где записка?
Лариса достала из кармана сложенный вчетверо листок. Бумага в клетку, вырванная из ученической тетради. Три слова, написанные крупно и твёрдо:
«Простите меня все».
Точки не было. Подписи тоже.
– Это её почерк, – подтвердила Лариса. – Я узнаю.
Злобин шагнул в комнату. Подошёл к комоду. Над комодом висела фотография в простой рамке: женщина с собранными в пучок волосами, в светлой блузке, смотрит куда-то мимо камеры. Лет пятидесяти. Лицо хорошее, спокойное, чуть усталое.
– Мама?
– Да. Это в прошлом году, на даче у тёти Тамары.
На комоде стояла шкатулка. Деревянная, с резным цветком на крышке. Крышка была открыта. Внутри лежали серьги, пара колец, старая брошь, потёртая открытка к восьмому марта от какой-то Наташи.
– Что-то пропало? – спросил Злобин.
Лариса наклонилась над шкатулкой.
– Медальон, – сказала она. – Был серебряный медальон. На цепочке. Мама носила его иногда, на майские, на день памяти.
– Чьей памяти?
Лариса помолчала. Поправила прядь, упавшую на лоб.
– Отцовской. Папа утонул, когда я была маленькая. В этом самом пруду, за огородами. Восемьдесят шестой год.
– Тело искали?
– Искали. Не нашли. Так и осталось. Мама с тех пор к пруду не подходила. И меня не пускала. До восемнадцати лет караулила, чтобы я не сунулась.
Малышев перевернул записку. На обратной стороне было пусто. Бумага свежая. Чернила тоже. Писали недавно. Спокойной, твёрдой рукой. Не дрожащей.
– А ваш муж где был в среду?
Лариса посмотрела на дверь.
– На работе. Игнат водитель, на маршруте.
– Спросим у Игната, – мягко сказал Злобин. – Если позволите.
К пруду шли молча. Игнат сзади курил уже третью сигарету и шевелил губами, как будто проговаривая что-то про себя.
Пруд был небольшой. Метров шестьдесят в длину, сорок в ширину. Берег порос камышом и осокой. На воде плавали жёлтые листья. От воды тянуло холодом и тиной.
– Здесь, – сказала Лариса, остановившись у старой ивы. – Папа здесь.
Малышев присел на корточки. Внимательно осмотрел землю. Влажная, но не размытая. Следов почти не осталось. Чуть в стороне, у комля ивы, что-то блеснуло. Капитан потянулся.
Медальон. Серебряный, потемневший, с гравировкой в виде вензеля. Цепочка тонкая, целая. Не оборвана, как было бы в случае борьбы. Просто положена. Аккуратно, на корень дерева, как будто хозяйка специально не хотела, чтобы вещь упала в воду.
Злобин надел перчатки и взял медальон в ладонь. Открыл.
Внутри была фотография. Маленькая, овальная, чёрно-белая. Мужчина лет тридцати, с тёмными прямыми волосами, в рубашке с расстёгнутым воротом. Смотрит прямо в камеру, не улыбается. Лицо твёрдое, скуластое, с прямым носом.
– Папа, – сказала Лариса, заглядывая через плечо. И вдруг замолчала.
– Что? – обернулся Малышев.
– Я не уверена, – тихо ответила она. – Похож. Очень похож. Но я папу видела только на свадебной фотографии. Там он другой. Моложе. И волосы зачёсаны.
Злобин ещё раз посмотрел на снимок. Что-то ему не нравилось. Что именно, он пока не понимал. Но опытному оку чувствовалась нестыковка. Фото не вписывалось во время. Бумага была другой, не советская. Печать тоже. Снимок не выглядел на сорок лет.
– Игнат, – позвал он. – Подойдите.
Зять подошёл нехотя. Глянул на медальон, дёрнул плечом.
– Тестя я не застал. Откуда мне знать.
– А тёщу хорошо знали?
– Восемь лет в одной семье. Сколько надо знать?
– Иногда, – задумчиво сказал Злобин, – восьми лет мало. Иногда и сорока не хватает.
Малышев тем временем обошёл иву. Никаких следов борьбы. Никаких царапин на коре. Только одна примятая травинка вела от воды к тропинке. Как будто человек подошёл, постоял и ушёл обратно. Без всякой воды.
Соседка Тамара Степановна жила через два дома. Семьдесят два года, вдова, держала двух коз и кота по имени Боярин. Открыла дверь сразу, как будто ждала.
– Заходите, заходите, милые. Чайку не хочешь? Самовар как раз.
Малышев улыбнулся. Тамара Степановна была из той породы пожилых женщин, которые знали в посёлке всё. Не из любопытства, а потому, что прожили здесь жизнь и видели её насквозь.
Чашки были с васильками. Сахар колотый, в розетке. На столе варенье из крыжовника. Малышев поймал на себе одобрительный взгляд Злобина. Алексей Сергеевич не одобрял торопливости в беседах.
– Серафиму с детства знаю, – заговорила Тамара Степановна, разливая чай. – Она же не местная, она из Калинова. Это часах в трёх отсюда. Тут оказалась, когда замуж вышла. За Колю Гордеева.
– За Николая Гордеева?
– За него, голубчик. Хороший был мужик, тихий. На стройке работал. А потом утоп. В аккурат под майские. Восемьдесят шестой год. Ларке четыре годика было.
– Тело нашли?
Тамара Степановна вздохнула. Шумно подула на чай.
– Не нашли. Пруд этот, он коварный. На вид с лужу, а на середине яма. Колодец натуральный. Сколько народу там утонуло, не считано. Багры запускали, водолазов даже вызывали. Сима тогда вся почернела. Думали, и она следом пойдёт.
– А не пошла?
– А не пошла. Дочка была. Ради дочки осталась.
Злобин молчал и смотрел в окно. За окном был огород Тамары Степановны: грядки укрыты на зиму лапником, в дальнем углу торчала будка для коз. Где-то за домом сонно мекнула одна из них.
– А сестра у Серафимы была? – вдруг спросил он.
Тамара Степановна замерла. На полсекунды. Малышев это заметил.
– Была, – ответила она уже без прежней живости. – Розалия. Старше Симы на три года. В Калинове жила, в родительском доме.
– Жила?
– Померла в мае. Сима ездила хоронить. Вернулась чёрная. Хуже, чем в восемьдесят шестом.
– А мужа у Розалии не было? Детей?
Тамара Степановна почему-то посмотрела на иконку в углу. Потом перевела глаза на чашку.
– Не было, голубчик. Бобылихой жила. Только кота держала. Рыжего такого, с обрубленным ухом.
Злобин кивнул. Допил чай. Поблагодарил. На крыльце, уже выходя, обернулся.
– Тамара Степановна, скажите честно. Вы думаете, Серафима в пруду?
Старуха долго молчала. Потом покачала головой.
– Нет, родимый. Не в пруду. Сима в пруд не пошла бы. У неё на этот пруд страх. Она к нему близко не подходила сорок лет. А медальон тот её, я знаю. И знаю, кто на фотографии. Но больше ничего вам не скажу. Не моё это. Сами докопайтесь, на то и поставлены.
И закрыла дверь. Тихо. Без обиды. С каким-то странным облегчением, как человек, передавший груз.
В дом Гордеевых вернулись в три часа дня. Лариса лежала на диване, накрытая пледом. Игнат куда-то ушёл. По её словам, в магазин.
Малышев начал осмотр методично. Шкаф, комод, тумбочка, прикроватная полка. Серафима Викторовна жила скромно. Книг было немного. Стопка журналов «Работница» за разные годы. Молитвослов. Сборник стихов Ахматовой.
В Ахматовой Малышев и нашёл.
Между страницами лежали письма. Шесть штук, в одинаковых конвертах без штампов. Все надписаны от руки одним почерком. Получатель: Гордеева С.В. Адрес отправителя пустой. Только обратный штамп почтового отделения на одном из конвертов. Калинов, отделение номер два.
Капитан вытащил первое. Аккуратно, перчатками. Развернул.
«Серафима Викторовна, здравствуйте. Меня зовут Кирилл. Думаю, вам это имя что-то говорит. После Розалии Викторовны я разбирал её бумаги. Я нашёл то, чего знать не должен был. Простите меня за это письмо. Я долго думал, писать или нет. Но молчать ещё дольше я уже не могу».
Малышев присвистнул.
– Алексе Сергеич. иди сюда.
Злобин подошёл. Прочитал. Сел на стул. Сложил руки на коленях. Думал.
– Сколько писем?
– Шесть. Растянуто на четыре месяца.
Они прочитали все по очереди. Кирилл писал сдержанно, без обвинений. Просил встречи. Просил объяснений. Не угрожал, не требовал денег. Только одной фразой, повторявшейся из письма в письмо: «Я не хочу мстить. Я хочу понять».
В третьем письме было одно странное место. «Я знаю, что вы помните меня по имени, потому что моя приёмная мать назвала меня в честь вашего отца. Вашего, а не её. Это было её решение, но идея, как я понимаю, исходила от вас». В четвёртом — другое. «Я был в Сосновке однажды. Тётя возила меня туда летом восемьдесят восьмого. Я был маленький, я почти ничего не помню. Но я помню тёмную воду и старую женщину на скамейке, которая всё время плакала».
– Тамара Степановна, – пробормотал Малышев. – Это про неё.
Последнее письмо было датировано неделей раньше исчезновения.
«Если вы не приедете до конца октября, я приеду сам. К вам, к вашей дочери, к тому пруду, о котором вы мне когда-то рассказывали в шутку. У меня уже нет сил молчать. Я не угрожаю. Я просто не могу больше».
Злобин положил письмо на стол. Сложил руки на груди.
– Гриша. Звони в архив. Загс Калиновского района. По Розалии Викторовне Гордеевой. И ещё. Был ли у неё ребёнок, приёмный или родной. И когда родился.
Малышев уже набирал номер.
Игнат вернулся в пятом часу. Без пакета из магазина. Без квитанции. Только пачка сигарет в кармане. Он встал в коридоре, увидел Злобина и попытался развернуться.
– Останьтесь, – мягко сказал Алексей Сергеевич. – У нас вопросы.
Игнат сел на табурет. Закурил. Лариса, услышавшая голоса, вышла из комнаты. Бледная, с глазами, в которых стояла усталость.
– Игнат Леонидович, – начал Малышев. – Где вы были в среду с одиннадцати утра до девяти вечера?
– На работе.
– Хорошо. Кто-то может подтвердить?
Игнат затянулся. Помолчал.
– Вообще-то нет. Я в среду брал отгул. Прокатился в город. По делам.
Лариса медленно подняла глаза.
– Какой отгул, Игнат? Ты сказал мне, что был на смене.
– Лара, не сейчас.
– Какой отгул?!
Злобин чуть поднял руку. Дочь умолкла, обхватив себя за плечи.
– Игнат, – сказал полковник негромко. – У вас есть долги?
Зять вздрогнул. Слишком заметно, чтобы скрыть.
– Какие долги?
– Полтора миллиона по двум кредитам, – Малышев заглянул в телефон. – Просрочка третий месяц. Один кредит на ваше имя, второй на имя Серафимы Викторовны.
Лариса всхлипнула. Сжала кулаки.
– Ты взял кредит на маму?!
– Лара…
– Ты взял кредит на маму?!
Игнат уставился в пол. Лицо у него стало серое.
– Я бы отдал. Честно, отдал бы. Я ей не сказал. Я думал, до пенсии не доходит уведомлений, на её адрес ничего не приходило. Я думал, успею.
– А она узнала, – закончил за него Злобин.
– Узнала. В прошлый понедельник. Пришло заказное.
В комнате стало очень тихо. Только дребезжал старый холодильник на кухне.
Малышев и Злобин переглянулись. Картина складывалась. Тёща узнала про кредит, оформленный на её имя. Записка «Простите меня все». Медальон у пруда. Похоже было на то, что женщина не выдержала.
Похоже. Но не складывалось.
– Игнат, – тихо спросил Злобин. – А она вам угрожала?
– Чем?
– Заявлением. Полицией.
– Нет. Она сказала одно. «Я разберусь сама». И всё.
– А письма из Калинова она вам показывала?
Игнат поднял голову. Очень удивлённо.
– Какие письма?
– Шесть писем за четыре месяца. От человека по имени Кирилл.
– Не показывала. Я их и не видел никогда. Я в её книги не лазил.
Лариса смотрела на мужа уже без злости. С чем-то более страшным. С тем самым опустошением, после которого либо встают и уходят насовсем, либо садятся и начинают думать заново. Что выберет Лариса, Малышев пока не понимал.
И тут зазвонил его телефон.
Далее глава 2: