— Свет, ты на кухню иди.
Алла сказала это, не глядя на меня. Подвинула мой стул к стене, на тот край, где стоит холодильник и где никому не видно лица. А сама села по правую руку от матери, разложила салфетку на коленях, поправила Серафиме Андреевне воротничок. Красиво поправила, нежно. Чтобы все за столом видели, какая дочь.
Я взяла свою тарелку и пошла на кухню. Двадцать пять лет в этой семье, а дорогу на кухню знаю лучше, чем дорогу к столу.
Там, у плиты, мне и место. Я не обижаюсь. Точнее, я научилась не показывать, что обижаюсь, а это почти одно и то же, если делать долго.
На кухню
Серафиму Андреевну выписали из больницы накануне. В среду.
Лежала она одиннадцать дней. Сердце. Я знаю, что одиннадцать, потому что все одиннадцать ночей провела на стуле в коридоре отделения, в том крыле, где пахнет хлоркой и валидолом. Домой бегала только переодеться и сварить ей бульон, лёгкий, как она любит, без зажарки. Возила термос через весь город, два автобуса с пересадкой.
Ночью в отделении тихо только до трёх. После трёх начинается: кашель за стенкой, скрип каталки, медсестра шлёпает тапками по коридору. Я сидела на жёстком стуле под лампой, которая жужжала, и слушала через дверь, ровно ли мать дышит. Засыпала на минуту, просыпалась, проверяла. Один раз ей стало плохо в четыре утра, я бегала за дежурной, держала бабе Симе руку, она вцепилась в мои пальцы и не отпускала, и шептала: «Не уходи, не уходи». Я и не уходила. Куда мне уходить.
Алла приезжала дважды. Первый раз привезла мандарины и журнал. Второй раз привезла фотографа. Ну, не фотографа, конечно, племянницу с телефоном. Сфотографировались у кровати: Алла держит мать за руку, склонилась, лицо скорбное и доброе. Снимок потом висел в семейном чате с подписью «Держимся, мои родные». Двадцать два сердечка под ним. Под моим бульоном сердечек не бывает, бульон в чат не выложишь.
Я не в укор. Просто так есть. У одного дочь, которую видно. У другой невестка, которой не видно. Разница только в том, кого фотографируют.
На кухне я ела стоя, у подоконника. Слушала, как за стеной смеются. Серёжа, мой муж, рассказывал что-то про работу, Алла вставляла, мать коротко отзывалась. Голос у неё был ещё слабый, после больницы. Я прислушивалась к этому голосу так, как прислушиваются к чужому дыханию ночью: спит, не спит, ровно ли.
Доела. Помыла свою тарелку, потом заодно и кастрюли. Раз уж стою.
Кто возит её к врачу
Серафиму Андреевну я люблю. Это надо сказать прямо, иначе дальше не понять.
Не как свекровь. Свекровь это слово казённое, как «гражданка такая-то». Я её люблю как мать, которой у меня по-настоящему не было. Моя умерла, когда мне было девятнадцать, и я пришла в эту семью голодная на тепло, как приходят с мороза к печке. И баба Сима меня тогда приняла. Не сразу, она вообще не из тех, кто сразу. Приглядывалась полгода. А потом однажды на Пасху посадила меня рядом с собой, по правую руку, и сказала за столом, при всех:
— Эта будет моя. Я вижу.
Я тогда чуть кулич не уронила. А Алла, помню, поджала губы и пошла резать колбасу, хотя колбаса была уже нарезана.
Двадцать пять лет прошло. Я возила её на все приёмы, какие были. Кардиолог, глаза, ноги, давление. Записывала в тетрадку, какое лекарство во сколько, потому что она путает, а Алла говорит: «Мам, ну ты сама взрослая». Я мерила ей сахар. Я мыла ей голову над тазиком, когда у неё кружилось и она боялась наклоняться. Я знаю, что она не ест манку, но ест геркулес, если кинуть три кураги. Я знаю, с какой стороны у неё болит к перемене погоды.
Алла знает, какой у матери размер кофты, чтобы дарить на праздник. И в какой ракурсе мать хорошо выходит на фото.
Это не упрёк. Я просто перечисляю, кто что знает. Цифры, как говорил мой свёкор-покойник, врать не умеют, врут люди.
Стул бабы Симы
У бабы Симы за столом всегда было два почётных места. Её собственное, во главе, под старыми часами. И стул по правую руку.
Этот стул, справа, в семье значил больше, чем кажется. Туда сажали того, кого мать в этот день привечала. Кто в фаворе, кто свой. В детстве туда сажали именинника. На свадьбах туда сажали молодых. А в обычные дни, в простые семейные обеды, туда садился тот, кого баба Сима хотела видеть рядом.
Лет десять, если не больше, справа от неё сидела я.
Я не сразу заметила, когда это кончилось. Так бывает: вода уходит из реки по капле, а ты однажды смотришь, а там песок. Сначала Алла стала приезжать раньше меня и занимать тот стул «просто так, я первая пришла». Потом стала пересаживать меня: «Свет, ты сядь поближе к двери, тебе же подавать удобнее». Потом и вовсе на кухню.
И вот теперь я стою у подоконника с чашкой остывшего чая, а на моём месте сидит золовка и поправляет матери воротничок.
Серёжа этого не видит. Я ему как-то сказала, осторожно, что мне обидно. Он отмахнулся:
— Свет, ну не начинай. Какая разница, кто где сидит.
Для него и правда никакой. Он мужчина, он не знает, что у женщин за столом есть своя география, свои широты и долготы, и что пересадить женщину на дальний край значит сказать ей кое-что без слов. Алла знает. Алла всё про стол знает.
Я помню, как однажды, лет пять назад, на чьём-то дне рождения, баба Сима похлопала по стулу справа и позвала: «Света, ко мне». А Алла уже стояла рядом с тарелкой, готовая сесть. И так и осталась стоять на секунду, с тарелкой в руках, на виду у всех. Маленькая заминка, никто и не заметил. Кроме нас троих. С того дня этот стул и начал от меня уплывать. Я тогда не связала. Теперь связываю.
Я знаю, чего ты ждёшь
После чая мать позвала меня. Я обрадовалась, дура. Подумала, вот, хочет, чтоб я рядом посидела.
Я вошла в комнату, села на краешек её кровати. Хотела поправить ей подушку, я всегда поправляю. Она отвела мою руку. Не резко. Но отвела.
— Не суетись, — сказала Серафима Андреевна. — Я не маленькая.
— Я только подушку, мам.
— Я тебе не мам, — сказала она тихо. И посмотрела на меня так, как никогда не смотрела за двадцать пять лет. Холодно. Чужими глазами. — Сядь и не вертись. Я знаю, чего ты ждёшь.
Я сидела и не понимала.
— Чего я жду? — спросила я.
— Знаю-знаю. — Она отвернулась к стене. — Все вы умные. Думаете, мать старая, ничего не видит. Я вижу. Ты погоди радоваться. Я ещё поскриплю.
У меня внутри всё опустилось. Я не понимала ни одного слова, и понимала только одно: меня в чём-то обвинили. В чём-то таком, от чего у самого доброго человека на свете глаза стали как лёд.
— Баб Сим, — сказала я. — Я что-то не то сделала?
Она молчала. Потом сказала в стену, устало:
— Иди, Света. Устала я. Алла, поправь мне шторы, дует.
И в комнату уже шла Алла. Прошла мимо меня, чуть задев плечом, села к матери, взяла её руку. И через плечо, мне, мягко так, ласково:
— Свет, ты ступай. Видишь, маме нехорошо. Не утомляй.
Я вышла в прихожую. Постояла у вешалки, держась за рукав Серёжиной куртки, как держатся за поручень, когда мотает. Из комнаты доносился Аллин голос, воркующий: «Мамочка, давай шторку, вот так, я тебе подушечку повыше». Тот самый голос, публичный, для семьи. И мать ему отвечала доверчиво, благодарно. А я думала: ещё год назад этим тёплым голосом говорили со мной. Со мной, а не с ней.
Чужие слова
Домой мы шли пешком. Серёжа молчал про своё, я про своё.
Вечер был тёплый, первый по-настоящему тёплый вечер в том году. С тополей летел пух, лежал по краям тротуара серыми валиками, как снег, который забыл растаять. Я смотрела на этот пух и крутила в голове материны слова. «Я знаю, чего ты ждёшь». «Погоди радоваться».
Чего я жду. Чего жду от старого больного человека, которого мою над тазиком? Чему радуюсь?
И тут меня будто за локоть схватили.
Я уже слышала эти слова. Не от матери. Эти слова не материны, они в её рот не лезут, она так не говорит, она говорит «своя», «чужой», «по совести», а тут какое-то «чего ты ждёшь», как из дешёвого сериала. Я слышала их раньше. Полгода назад. Зимой.
Я тогда случайно. Серёжа забыл телефон на зарядке, телефон звонил, я взяла, думала, с работы. А там была Алла, она не поняла, что это я взяла, и говорила быстро, не своим публичным голосом, а другим, сухим, которого семья не слышит:
— …да терпит она её, неужели не ясно. Ждёт, когда мать освободит место. А ты глаза-то открой, братик.
Я тогда положила трубку и решила, что не так поняла. Что это она про какую-то чужую историю, про соседку, про сериал. Я умею убеждать себя, что не так поняла. Двадцать пять лет на этом держусь.
А теперь баба Сима, моя баба Сима, говорит мне в лицо те же слова. «Жду, когда освободит место». Только Алла это говорила брату в трубку, а мать сказала мне в глаза.
Значит, кто-то носит эти слова из дома в дом. Кто-то их повторяет матери на ухо, день за днём, капля за каплей, пока чужое не станет своим, пока «Света тебя терпит» не превратится в материно «я знаю, чего ты ждёшь».
Я остановилась посреди тротуара. Серёжа прошёл ещё пару шагов, обернулся.
— Ты чего встала?
— Ничего, — сказала я. — Пух в глаз.
Он поверил. Он всегда верит, ему так спокойнее.
А я стояла и понимала простую и страшную вещь. Между мной и единственным родным мне в этой семье человеком все эти годы кто-то стоял. И переписывал нас набело. Меня вычёркивал, себя вписывал. Тихо, аккуратно, по букве. И я не знаю, сколько уже переписано и можно ли это ещё прочесть обратно.
Я двадцать пять лет думала, что просто отвыкла от своего стула. Что время такое, что дети выросли, что старики мерзнут и капризничают, что я сама виновата, недодала, недосмотрела. Я всегда первым делом виню себя, так привыкла. Удобная привычка для того, кто хочет тебя подвинуть: ты сама за него сделаешь всю работу, сама себя и подвинешь, ещё и прощения попросишь.
А меня не отодвигало время. Меня отодвигали руками. Чужими ласковыми руками с розовым лаком, день за днём, у материной постели, пока я везла термос в двух автобусах через весь город.
Дома я не легла. Села на кухне, при одной лампочке, и стала вспоминать. Все эти материны колкости за последний год, все «я знаю», «ты погоди», все мелкие холодные уколы, которые я списывала на возраст и болезнь. И к каждому теперь подбирался Аллин голос из трубки. Слово к слову. Будто я наконец нашла ключ и он подходит ко всем замкам сразу.
Я не заплакала. Я взяла чистый лист и написала сверху одно слово: «Когда». Когда это началось. С чего. После какого дня мать впервые посмотрела на меня чужими глазами. Если кто-то двадцать пять лет переписывал нас набело, я хотя бы прочту черновик.
────────────────────────
Продолжение следует. Вторая часть выйдет 26 июня в 19:07. Как давно меня переписывали, что на самом деле говорила Алла матери все эти годы и что я решила сделать вместо того, чтобы устроить скандал. Загляните в подписки на этой неделе, новая часть придёт туда сама.
Откроется, как только выйдет.