Часть 2 Глава 6 рассказа "Эхо фестивальных дней"
Стук вагонных колес убаюкивал, но Денис не мог уснуть. Он смотрел в темное окно поезда, где изредка мелькали огни полустанков, а в мыслях все еще кружился вихрь Грушинского фестиваля. В ушах звенели гитарные аккорды, лицо обдувал прохладный волжский ветер, но главным, ослепительным центром этих воспоминаний была Алена. Денис до сих пор чувствовал тепло ее ладони и тонкий запах кострового дыма, въевшийся в ее волосы.
Эта встреча перевернула все внутри него. До фестиваля Денис жил простой, понятной жизнью обычного восемнадцатилетнего парня, ничем не обремененного: девочки, тусовки с друзьями. Но Алена… она была другой. В ее глазах светилась какая-то удивительная, чистая глубина. Три дня пролетели как один безумный, счастливый миг. Разъезжаться в разные стороны было физически больно, словно от него оторвали половину.
Отправив ей то короткое СМС — «Музыка еще звучит», — Денис твердо пообещал себе, что это не конец. Весь путь до дома он только и делал, что просчитывал варианты. До первого сентября оставалось еще время. Он планировал перехватить у друга денег, родителям сказать про внезапную практику и рвануть к ней в город, чтобы сделать сюрприз. Он хотел увидеть ее улыбку, снова обнять и доказать, что фестивальный роман может стать настоящей, большой историей.
Но стоило Денису переступить порог родной квартиры, как музыка в его душе оборвалась, растоптанная суровой и грязной реальностью. Дома его никто не ждал с радостными расспросами. В прихожей стояли огромные кожаные чемоданы отца, а из гостиной доносился чужой, надрывный голос матери и резкие, раздраженные реплики отца. Денис замер, не успев даже снять кроссовки. В воздухе пахло не уютом, а настоящей катастрофой.
— Я имею право на счастье! — гремел из комнаты голос Евгения Петровича. — Посмотри на себя, Галина! Ты погрязла в своих кастрюлях, дачах и бесконечных жалобах. Ты постарела, обрюзгла, тебе ничего в этой жизни неинтересно! А мне сорок пять лет. Я мужчина в полном расцвете сил, у меня бизнес идет в гору. Я хочу жить, понимаешь? Жить, а не доживать! И мне рядом нужна красивая, ухоженная женщина, с которой не стыдно выйти в свет!
— Женя, ты слышишь себя? … А как же наши двадцать лет вместе? Как же, Денис? — голос матери срывался на свистящий плач.
Она не кричала, она словно умоляла, унижаясь перед человеком, с которым строила эту жизнь по кирпичику. Денис рванул дверь в гостиную. Картина, представшая перед его глазами, обожгла изнутри злостью. Мать, бледная, с опухшими от слез глазами, сидела на полу возле дивана, сжимая в руках какую-то отцовскую рубашку. Отец стоял посреди комнаты в дорогом отутюженном костюме, застегивая запонки. От него пахло дорогим парфюмом и чужой, сытой жизнью. В этот момент он выглядел чужим, лощеным хищником.
Это было грязно, жестоко и совершенно не по-мужски — бросать женщине в лицо обвинения в том, что она отдала свою молодость семье и сыну.
— Отец, ты что творишь? — Денис сделал шаг вперед, заслоняя собой мать. Его кулаки сжались сами собой.
Евгений Петрович на секунду растерялся, но быстро вернул себе высокомерное выражение лица. Он снисходительно посмотрел на сына, словно на неразумного ребенка.
— О, приехал, — сухо бросил он. — Вот и отлично. Позаботься о матери. Я ухожу, Денис. Мы с Ольгой открываем новую страницу. Деньги на карту я вам переводить буду, голодать не станете. Но жить здесь я больше не могу и не хочу.
Мать издала тихий, жалобный вой и спрятала лицо в ладонях. Денис почувствовал, как к горлу подкатывает ярость. Человек, которого он считал примером для подражания, сейчас хладнокровно уничтожал их мир ради молодой пассии.
— Убирайся, — тихо, но отчетливо сказал Денис, глядя отцу прямо в глаза. — Забирай свои шмотки и вали к своей Ольге. Чтобы я тебя здесь больше не видел
.Евгений Петрович нахмурился, его лицо пошло багровыми пятнами. Он взял со стола ключи от машины, подошел к двери, но у самого порога остановился и обернулся на сына. В его взгляде промелькнула злая, уязвленная усмешка.
— Разочаровал ты меня, сын, — процедил отец. — А как же наша мужская солидарность? Ты уже взрослый парень, должен понимать, что мужчине нужна муза, а не увядшая домохозяйка. Вырастешь — сам поймешь.
— Моя солидарность — с мамой. Не ты ли виноват в том, что она стала так выглядеть? Много ли она отдыхала, пока ты строил свой бизнес? Кто ты без неё? Ты просто трус, — отрезал Денис.
Входная дверь захлопнулась со звенящим стуком. В квартире воцарилась гробовая тишина, прерываемая лишь судорожными всхлипами матери. Денис опустился на колени прямо перед ней, бережно обнял ее за худые, дрожащие плечи. Галина Николаевна вцепилась в куртку сына, как утопающий за спасательный круг, и зашлась в беззвучном, страшном плаче. С этого дня жизнь Дениса превратилась в кромешный ад.
Мать не просто страдала, она буквально провалилась в беспросветную депрессию. Первые дни она вообще не вставала с кровати. Шторы в ее спальне были наглухо задернуты, в комнате пахло лекарствами и горем. Галина Николаевна отказывалась от еды, часами смотрела в одну точку на стене и ни на что не реагировала.
Когда Денис пытался заставить её выпить хотя бы бульон, она лишь слабо качала головой, а из-под закрытых век медленно текли слезы. Она словно сломалась изнутри. Женщина, которая раньше была сердцем их дома, вечно что-то готовила, смеялась и суетилась, исчезла. Вместо нее в кровати лежала бледная, исхудавшая тень с потухшим взглядом.
Иногда по ночам Денис просыпался от ее тихого, жуткого воя — мать выла в подушку, чтобы не тревожить сына, но эти звуки резали Дениса по живому. Все заботы о доме и матери легли на его плечи. Какая уж тут поездка к Алене? Все его грандиозные планы, романтические мечты и мысли о первом сентября рассыпались в прах. Денис целыми днями бегал по аптекам, консультировался с врачами, покупал антидепрессанты и пытался хоть как-то вернуть мать к жизни.
Он готовил, убирал, мыл посуду, а в промежутках сидел у ее кровати, держа ее за холодную руку и повторяя.
- Мам, я с тобой. Слышишь? Мы справимся.
Но внутри него самого росла огромная, черная дыра. Он чувствовал себя абсолютно беспомощным. Глядя на разрушенную жизнь матери, Денис испытывал дикий, первобытный страх перед будущим и страшную обиду на отца. Мужская солидарность, о которой говорил тот, теперь казалась Денису синонимом предательства и эгоизма.
Он смотрел на запертую дверь материнской спальни и понимал: он ей сейчас нужен больше всех, на другое он просто не имеет права. Рухнул его мир, он был связанный по рукам и ногам чужой депрессией, полностью зависящий от подачек ушедшего отца.
- Надо вытаскивать маму из этой пропасти - размышлял парень. Он еще не знал, что в этот самый момент на другом конце страны Алена точно так же сидит на своей кухне, выслушивая жесткие, но правильные слова матери.
Денис не просто «забыл» Алену или испугался, а попал в собственный жизненный шторм, который заставил его проявить истинное благородство по отношению к матери. Эхо фестивального лета продолжало звучать, но теперь это была трагическая мелодия.
Это мой канал в МАХ, приходите, я всегда рада вас видеть.