Часть 2 Глава 5 рассказа "Эхо фестивальных дней"
Город встретил Алёну удушливым зноем, пылью трамвайных путей и ожиданием начала учебного года. Клочок бумаги с заветными цифрами телефона Дениса первые две недели лежал на её письменном столе, прижатый тяжёлым томом «Анатомии человека» . Она смотрела на него каждый вечер, вспоминая их встречу.. Но сейчас в ушах звенел строгий голос декана на общем собрании первокурсников:
- Забудьте про личную жизнь, молодые люди. Вы поступили в медицинский. Ближайшие шесть лет вашим мужем и вашей женой будет анатомический атлас.
А потом наступил сентябрь, и лавина лекций, коллоквиумов и лабораторных работ накрыла Алёну с головой, не оставляя времени даже на полноценный сон. Студенческая жизнь лечебного факультета оказалась не весёлым карнавалом, а ежедневным марафоном на выживание.
Уже к концу сентября романтика Мастрюковских озёр казалась Алёне сном из прошлой, детской жизни. Образ парня в поношенной штормовке, который так ловко разводил костёр из сырых веток, постепенно пропадал, вытесняемый строгими лицами профессоров и бесконечными рядами латинских терминов.
Каждое её утро начиналось в шесть часов. Полупустой холодный трамвай вёз её через весь город к корпусам мединститута. Жизнь Алёны теперь пахла не сосновой хвоей и костровым дымом, а резким, въедливым запахом формалина.
— Алёна, ты опять зубришь мышцы шеи? — её однокурсница Света, вечно растрёпанная и весёлая, плюхнулась на соседний стул в студенческой столовой, бросив на стол пирожок. — Пойдём сегодня в кино на вечерний сеанс? Ребята со стоматологического зовут.
— Не могу, Свет, — вздохнула Алёна, не отрывая взгляда от исчерченного схемами блокнота. — Если я завтра не сдам долг, меня просто не допустят до сессии. Вылечу в первый же семестр.
— Ты слишком серьёзная, — покачала головой подруга. — Нельзя же только учиться. Где твоя студенческая романтика?
Алёна промолчала. В этот момент она вспомнила крутой склон Горы, звёздное небо и то, как сильно колотилось её сердце в палатке Дениса. Это и была её романтика — чистая, концентрированная, но оставшаяся там, за чертой Мастрюковских платформ. Здесь, в серых коридорах института, для неё существовала только цель — стать настоящим врачом. Любая слабость, любой лишний час, потраченный на прогулки по набережной, казались ей непозволительной роскошью, предательством собственной мечты.
Начало октября ворвалось в жизнь Алёны не только шорохом лекционных тетрадей и строгой латынью, но и внезапным страхом, который с каждым днём становился всё сильнее. К концу первого месяца учёбы, когда город засыпало первыми жёлтыми листьями, она поняла: задержка — это не просто реакция организма на фестивальный стресс, простуду или походную жизнь. Это была беременность.
Новость оглушила её, словно удар под дых. Алёна сидела в своей маленькой комнате, заперев дверь на защёлку, и испуганно смотрела на свои руки. На запястье всё ещё мысленно ощущалось тепло пальцев Дениса, но реальность вокруг была ледяной.
Как сказать маме? Мама, вырастившая её одна, гордившаяся тем, что дочь сама, без связей, поступила на престижный лечебный факультет, просто не переживёт этого. Для консервативной советской семьи девятнадцатилетняя мать-одиночка, принёсшая ребёнка «в подоле» с какого-то туристического фестиваля — это был социальный крах. А что будет с учёбой, ради которой было отдано столько бессонных ночей перед экзаменами? Из медицинского института за академическую неуспеваемость или долгие пропуски отчисляли безжалостно. Мечта стать врачом, едва начав обретать контуры, рушилась на глазах.
В полумраке комнаты Алёна достала из ящика стола тот самый клочок бумаги с номером телефона Дениса. . Она долго смотрела на неровные цифры, написанные его рукой, и её палец завис над кнопкой телефона. Но звонить она не спешила.
- Чем он может мне помочь? — горько думала Алёна, сжимая листок в кулаке. — Мальчишка, которому ещё даже девятнадцати не исполнилось. Он сам только поступил на первый курс. Не работает, а значит, до копейки зависит от своих родителей. Что мы им скажем? Что привезли с "Груши" ребёнка в качестве сувенира?
Она понимала, что Денис, со всей его романтикой и умением разводить костры, сейчас был так же беспомощен перед этой взрослой, суровой проблемой, как и она сама. Повесить на него, первокурсника пединститута, этот груз означало сломать жизнь им обоим.
Эйфория от фестиваля прошла совсем, оставив после себя лишь горький привкус дыма. На Алёну мертвенно-серым грузом свалились тяжелые будни. Листок с телефоном Дениса в тот вечер так и не коснулся телефонной кнопки. Она бережно, со слезами, спрятала его между страниц тяжелого анатомического атласа, решив, что этот крест ей придётся нести в одиночку.
***
Осенний вечер прокрался в квартиру вместе с первыми заморозками. За окном монотонно выл ветер, швыряя в стекло сухие листья. Алена сидела на кухне, сжав голову руками. На столе между ней и мамой, словно крошечная, но смертоносная улика, лежал белый пластиковый тест. Две полоски на нем казались неоновыми шрамами.
Любовь Игоревна стояла у плиты, замерев с полотенцем в руках. Время словно остановилось, загустело, превратившись в холодный клей. Алена не смела поднять глаз, видя только мамины домашние тапочки и подол выцветшего халата.
— Повтори, — тихо, почти беззвучно произнесла мать. В её голосе не было злости, только какая-то звенящая, пустая стерильность.
— Я беременна, мам. Скоро восемь недель, — горло Алены сдавило спазмом, и последнее слово вырвалось надрывным шепотом.
То, что произошло в следующую секунду, Алена запомнила на всю жизнь. Хлесткий, резкий звук удара разорвал тишину кухни. Горячая ладонь матери обожгла правую щеку. От неожиданности и обиды Алена качнулась назад, хватаясь за край стола. Не успела она осознать произошедшее, как второй удар, еще более отчаянный, пришелся по левой щеке. Чашка, стоявшая на столе, со звоном перевернулась, заливая клеенку коричневой лужей.
— Дура! Какая же ты дура! — закричала Любовь Игоревна, и этот крик больше напоминал вой раненого зверя. Полотенце полетело на пол. Мать схватила Алену за плечи, принимаясь трясти её, словно пыталась вытряхнуть из неё этот страшный, абсурдный сон. — Нагуляла! Привезла с фестиваля! Я-то думала, она музыку едет слушать, песни у костра! А она под кустами валялась с первым встречным!
— Мама, не надо, пожалуйста... — Алена зажмурилась, из глаз брызнули слезы, смешиваясь с горящей краской на щеках. Ей было не столько больно от пощечин, сколько невыносимо стыдно. Образ чистого, звездного неба Грушинского фестиваля сейчас грубо топтали здесь, на старой кухне.
Мать резко отшатнулась, тяжело дыша. Её лицо, обычно такое аккуратное и спокойное, было бледным, волосы растрепались. Она бессильно опустилась на соседний стул, закрыла лицо руками и зарыдала. Это были страшные слезы взрослого человека, у которого в один миг отобрали предмет его главной жизненной гордости.
— Я же для тебя жила, Аленка... — сквозь рыдания заговорила Любовь Игоревна, и эти слова кололи больнее любых ударов. — Сама без мужа тебя тянула, копейки считала, чтобы ты в университете училась, как человек. Чтобы шмотки у тебя были не хуже, чем у других. Первый курс! Самая учеба, заявить о себе, чтобы стать кем-то в жизни! И что теперь? Нагуляла от какого-то безответственного мальчишки? Кто он? Где он?
— Его не будет, мам, — глухо ответила Алена, вытирая слезы тыльной стороной ладони. — Он студент. Из другого города. Он сам у родителей на шее сидит. Я ему ничего не скажу. Это только мое решение.
Мать подняла заплаканные глаза, в которых теперь читалась горькая, злая усмешка.
— Твое решение? Да что ты понимаешь в решениях, малолетка легкомысленная! Думала, под гитару попела, романтика, любовь? А это грязь, Алена! Обычная грязь, в которую ты себя засунула из-за минутной слабости. Теперь вся жизнь кувырком. Ты хоть представляешь, что про нас говорить будут? Соседи, тетка твоя, девчонки в институте? «Вот, Любка-то дочку вырастила, отличницу, в подоле принесла». Мне им, что в глаза говорить? Что это «эхо фестиваля»?
Каждое слово матери ложилось на сердце Алены тяжелым камнем. Ей хотелось зажать уши, убежать, раствориться, но она сидела и терпела, понимая, что заслужила этот гнев. Романтика палаточных ночей окончательно умерла, уступив место удушливому стыду.
Любовь Игоревна замолчала. На кухне снова воцарилась тишина, нарушаемая только свистом ветра за окном. Прошло минут десять. Мать поднялась, подошла к раковине, открыла холодную воду и долго умывала лицо. Когда она повернулась к Алене, её взгляд изменился. На смену ярости пришла глухая, усталая обреченность. Она взяла тряпку и молча вытерла разлитый чай со стола.
— Ладно, — выдохнула мать, садясь обратно. Голос её стал ровным, сухим и пугающе деловым. — Плакать поздно. Справимся. Не мы первые, не мы последние. Ребенка оставим, про аборт даже не думай, я грех на душу не возьму и тебе не позволю здоровье гробить.
Алена подняла на неё глаза, полные робкой надежды.
— Но учти, — жестко отрезала Любовь Игоревна, пресекая любую попытку сентиментальности. — На легкую жизнь не рассчитывай. Из университета ты не уйдешь, даже не мечтай. Будешь учиться, зубами за диплом цепляться. Академ брать нельзя, потеряешь год — потом вообще не соберешься. Я буду помогать, с ребенком сидеть, пока ты на лекциях, но все свои «хотелки», гулянки и подружек забудь раз и навсегда. Твое детство закончилось сегодня с этим тестом.
Мать наклонилась чуть ближе, и в её глазах Алена увидела отражение собственного страха.
— Ты думала, что рождение ребенка — это только ползунки и колясочки? Нет. Это бессонные ночи, болезни, это когда денег ни на что не хватает, это когда ты себе во всем отказываешь. Будешь донашивать старые куртки, а каждую копейку откладывать на смесь и подгузники. Ты к этому готова, романтичная моя? Готова стать матерью-одиночкой в неполных девятнадцать лет, на которую все пальцем тыкать будут? Про того, своего забудь, и думать не смей, ему писать или звонить. Если он слизняк и сидит на шее у предков, от него только проблемы будут, суды и копеечные алименты, ради которых ты все нервы испортишь. Сами поднимем. Но запомни этот день, Алена. Запомни, как дорого обходится твоя минутная глупость.
Мать встала, бросила тряпку на раковину и пошла к выходу из кухни. У самой двери она остановилась не оборачиваясь.
— Завтра утром идем в женскую консультацию к моей знакомой. Чтобы без огласки пока. Ложись спать.
Дверь закрылась. Алена осталась одна в полумраке кухни. Щеки все еще горели от пощечин, а внутри все сжалось в тугой, болезненный узел. Мама наговорила много жестокого, обидного, того, отчего хотелось выть. Она растоптала фестивальную сказку, назвав её грязью. Но среди этой лавины упреков прозвучало главное: «Справимся».
Алена медленно опустила ладонь на живот. Тучи над её головой сошлись окончательно, но где-то там, за этой беспросветной темнотой, сквозь шторм уже пробивался первый, едва заметный, но самый важный луч её собственного, будущего солнца.
Это мой канал на МАХ. Приходите, я всегда вас жду.