В девятнадцать лет она стояла на костре в Руане и просила подать ей крест. Простой, деревянный, из двух связанных палок. Английский солдат сломал ветку, сложил крестом и протянул сквозь пламя. Это рассказали потом, на процессе реабилитации, свидетели казни.
Её звали Жанна. В деревне Домреми, в Лотарингии, её знали как дочь Жака д'Арка, пахаря и старосты, человека небогатого, но уважаемого. Мать, Изабелла Роме, учила её прясть и читать молитвы. Грамоте Жанна не училась. На допросах в Руане она скажет, что не знает ни «а», ни «б», но молитвы помнит наизусть и шить умеет не хуже любой женщины Руана.
Год её рождения точно не назван даже ею самой. На вопрос инквизитора о возрасте Жанна ответила, что ей около девятнадцати. Историки сходятся на 1412 годе, иногда называют 1411-й. В её детстве Франция уже не первое десятилетие истекала кровью.
Война, которую потом назовут Столетней, шла с 1337 года. К 1420-му всё выглядело почти законченным: договор в Труа отдавал французскую корону англичанам. Карл VI, безумный король, подписал бумаги, по которым его собственный сын лишался трона. Дофин Карл сидел в Бурже, не короновался, не имел денег и не имел веры в себя. Англичане держали Париж, бургундцы держали север, а сам дофин в глазах половины собственной страны был незаконнорождённым.
Вот в этой стране и росла девочка, которая в тринадцать лет впервые услышала голос. Так она рассказывала позже. Был летний полдень, отцовский сад, колокол ближней церкви. Голос пришёл справа, со стороны церкви, и был окружён сиянием. Сначала она испугалась. Потом стала узнавать: святой Михаил, святая Екатерина, святая Маргарита. Голоса говорили ей вести праведную жизнь, ходить в храм. А года через три прибавили иное: идти во Францию, к дофину, и снять осаду с Орлеана.
Орлеан был последним крупным городом к северу от Луары, который ещё держался за дофина. Англичане осадили его осенью 1428 года. Если бы город пал, дорога на юг была бы открыта, и от Франции Карла осталось бы немного.
Жанне шёл шестнадцатый или семнадцатый год. Она пошла к местному коменданту Вокулёра, Роберу де Бодрикуру. Тот её прогнал. Она пришла снова. И снова. На третий раз он дал ей коня, мужскую одежду, меч и нескольких сопровождающих. Зачем? Об этом спорят до сих пор. Возможно, в Вокулёре уже понимали: терять нечего, а слухи о деве, посланной Богом, могут поднять дух не хуже денег и войска.
Одиннадцать дней они ехали через враждебную территорию. Ночевали в полях, прятались от бургундских разъездов. В начале марта 1429 года Жанна добралась до Шинона, где сидел дофин. Здесь произошла сцена, которую потом много раз пересказывали. Карл будто бы спрятался среди придворных, переодев одного из вельмож в королевское платье. Жанна вошла, не глядя на трон, подошла прямо к настоящему дофину и поклонилась.
– Благородный дофин, – сказала она, – меня зовут Жанна Дева. Король Небесный передаёт вам через меня, что вы будете помазаны и коронованы в Реймсе.
Так звучит распространённая передача этого разговора. На процессе реабилитации свидетели подтверждали: дофина она узнала без подсказки. О чём говорили наедине, никто не знает. Жанна на допросе откажется отвечать. Скажет лишь, что сообщила ему нечто, от чего он перестал сомневаться в своём праве на корону.
Её отправили в Пуатье на проверку. Месяц богословы и юристы выясняли, не еретичка ли она, не одержима ли, и девственница ли (это проверяли матроны королевы Иоланды Арагонской). Заключение было осторожное, но в её пользу: вреда от неё для короны нет, а пользы может быть много. Дофин принял решение. Жанне дали отряд, белое знамя с изображением Христа и двух ангелов, и отправили в Орлеан.
29 апреля 1429 года она вошла в город. Гарнизон, который считал себя обречённым, увидел шестнадцатилетнюю девушку в белых доспехах. Это уже была не девушка, это был знак. Через девять дней осада была снята.
Как именно это произошло, военные историки разбирают до сих пор. Жанна не была полководцем в нынешнем смысле. Она не строила тактических схем и плохо разбиралась в фортификации. Её роль была другой: она ходила в самые опасные места, держала знамя, призывала идти на приступ тогда, когда опытные капитаны советовали ждать. И солдаты шли за ней.
При штурме форта Турель 7 мая она получила стрелу в плечо. Сама вытащила древко, помолилась и вернулась в бой. К вечеру форт пал. Утром 8 мая англичане сняли осаду и отступили. Орлеан был свободен.
Дальше пошёл стремительный бросок. За июнь её армия взяла Жаржо, Менг, Божанси. 18 июня под Пате французы наголову разбили английские силы. Тот самый Тальбот, лучший английский полководец войны, попал в плен. За шесть недель Жанна сделала то, что не удавалось французским маршалам за десять лет.
17 июля 1429 года в Реймсском соборе дофин Карл был помазан и коронован. Жанна стояла рядом с ним, со знаменем в руках. Её отец Жак, простой пахарь из Домреми, приехал на коронацию и видел дочь рядом с королём. Эта картина в нескольких строках хроники Реньо де Шартра трогает сильнее любых битв.
Здесь, по сути, её миссия была исполнена. Голоса говорили о двух вещах: снять осаду с Орлеана и короновать дофина в Реймсе. Оба дела сделаны. Что дальше? Жанна хотела идти на Париж. Король колебался. Он уже вёл переговоры с бургундцами и не торопился ссориться окончательно.
В сентябре её всё-таки пустили под Париж. Штурм у ворот Сент-Оноре провалился. Жанну ранили в бедро арбалетным болтом. Король отозвал войска. Зиму она провела в полупраздности, без больших походов, с подаренным дворянством, которого не просила.
В мае 1430 года она поспешила на помощь Компьеню, осаждённому бургундцами. 23 мая, прикрывая отход своих за стены, Жанна оказалась отрезанной за воротами. Её стащили с лошади. Молодой бургундский лучник из отряда Лионеля Вандомского взял её в плен.
Дальше начинается самая горькая часть. Карл VII, тот самый, кого она привела к трону, не сделал ничего. Не предложил выкуп, не отправил посольство, не написал бургундскому герцогу. Бургундцы продержали её несколько месяцев и продали англичанам за десять тысяч ливров. Англичане передали её церковному суду в Руане. Им нужно было не убить пленницу, а доказать, что король Карл был коронован еретичкой и колдуньей. Тогда коронация теряла силу.
Процесс начался в феврале 1431 года. Председательствовал Пьер Кошон, епископ Бове, человек, обязанный англичанам своей карьерой. Допрашивали Жанну по пять-шесть часов подряд. Без адвоката. Без права знать обвинения заранее. Иногда по сорок человек в зале против неё одной.
Сохранились протоколы. Их читать тяжело и стыдно. Учёные доктора богословия пытаются загнать в логическую ловушку неграмотную девятнадцатилетнюю девушку, и она раз за разом выскальзывает.
– В состоянии ли вы благодати? – спрашивают её. Вопрос-капкан: скажет «да», и это грех гордыни; скажет «нет», и сама признала себя грешницей вне Бога.
– Если я в ней, да хранит меня Господь, – отвечает Жанна. – Если нет, да приведёт Он меня к ней.
Зал молчит. Записывают.
Её спрашивают, на каком языке говорили с ней святые. Она отвечает, что на лучшем, чем язык её допросчиков. Спрашивают, ненавидит ли Бог англичан. Она отвечает, что про любовь и ненависть Бога к англичанам не знает, а знает одно: их выгонят из Франции, кроме тех, кто здесь умрёт.
Её пытались поймать на ношении мужской одежды, на том, что она называла свои видения «голосами», на том, что подчиняется им раньше, чем Церкви. Семьдесят статей обвинения свели к двенадцати. Потом к одной: ересь, выраженная в подчинении напрямую Богу, минуя церковную иерархию.
24 мая на кладбище Сент-Уэн ей показали костёр. Сломленная, измученная, без сна, она подписала отречение. Крестиком, потому что писать не умела. Ей обещали церковную тюрьму вместо светской и женскую одежду.
Через несколько дней в её камере оказалось снова мужское платье. Женское исчезло. Когда она надела единственное, что было, её объявили рецидивисткой. По закону рецидивист подлежал передаче светскому суду. То есть смерти.
30 мая 1431 года, утром, на Старом рыночном месте Руана сложили костёр выше обычного. Чтобы все видели и чтобы палач не смог милосердно задушить осуждённую дымом раньше времени, как иногда делали. На голову ей надели бумажную митру со словами о ереси. Она попросила крест. Английский солдат сделал его из двух палок и сунул ей за ворот. Потом монах Изамбар де ла Пьер принёс крест из ближней церкви и держал перед её глазами, пока огонь не поднялся до груди.
Свидетели говорили, что последним словом её было имя Иисуса. Многие плакали. Один английский секретарь, выйдя с площади, сказал: мы сожгли святую. Эти слова занесены в протоколы процесса 1456 года.
Тело сожгли трижды, прах бросили в Сену. Не оставили ни кости. Боялись мощей.
Карл VII не отозвался и тогда. Он промолчал ещё двадцать лет. Только в 1450-м, отвоевав Нормандию, начал расследование. Ещё через шесть лет, в 1456-м, Папа Каликст III объявил процесс над Жанной недействительным. Её мать, восьмидесятилетняя Изабелла Роме, дожила до этого дня и стояла на коленях перед судьями, прося оправдать дочь.
В 1920 году католическая церковь причислила её к лику святых. Через пятьсот лет после костра.
О чём думаешь, закрывая хроники? Не о доспехах и не о знамёнах. О деревенской девочке, которая в тринадцать лет услышала что-то в саду и поверила. О пахаре Жаке, который ехал в Реймс смотреть на дочь рядом с королём. О короле, который сидел и молчал, пока её жгли. О бумажной митре. О двух палках, связанных крестом, в чужой солдатской руке.
И ещё об одном. Между тем, как комендант Вокулёра впервые прогнал её, и тем, как она вошла в Орлеан, прошло меньше года. Между Орлеаном и Руаном меньше двух лет. Вся её война уместилась в срок короче университетского курса. Всё остальное: тишина деревни, костёр и пятьсот лет памяти.
Историки до сих пор спорят, что именно она слышала в саду. Болезнь, экстаз, дар, обман зрения, политика старших, использовавших юродивую. Каждый выбирает версию по себе. А вы как думаете: что заставило взрослых, битых жизнью капитанов и герцогов поверить деревенской девочке настолько, чтобы пойти за ней под стрелы?