Дождь начался с утра. Не весенний, обещающий солнце после первой капели, а настоящий, летний — тёплый, густой, какой-то уютный. Он барабанил по жестяной крыше веранды, стекал по стёклам мутными ручейками, и сквозь них двор расплывался, превращаясь в акварельный рисунок. Куры попрятались под навес, пёс Шарик спал на крыльце, свернувшись калачиком. Делать на улице было решительно нечего.
— Скуууучно, — протянула Светка, свесившись с раскладушки вниз головой. — Оль, ну придумай что-нибудь.
— А я тут при чём? — огрызнулась я, хотя сама уже успела перечитать все книжки на веранде и дважды пересобрать пазл, который мы нашли в шкафу.
Но тут в дверь постучали. Мокрый, но сияющий Коля стоял на пороге с большим пакетом в руках. С его кепки капало, на плечах куртки блестели капли.
— Вы чего сидите? — спросил он, улыбаясь. — Дождь же! Самое время для культуры.
— Какой культуры? — не поняла Светка.
— А вот такой, — он торжественно вытряхнул на стол содержимое пакета.
Сначала мы увидели проигрыватель. Старенький, в потрёпанном коричневом чемодане, с круглым диском и тонкой иглой..
— Осторожнее, — предупредил Коля, ставя его на табуретку. — Это тёткин. Она не знает, что я взял.
— Украл? — Светка округлила глаза.
— Нет, просто взял на время, — поправил он. — Если быстро верну — не заметит.
Потом на стол легли пластинки. Чёрные, блестящие, в картонных конвертах, от которых пахло старым клеем, пылью и чем-то ещё, неуловимым — может быть, самим временем. Я осторожно взяла одну, прочитала: «Машина времени. Это было так давно».
— Ого, — выдохнула я. — Настоящая «Машина»?
— А ты думала, — Коля довольно усмехнулся. — У нас дома целая коллекция. Отец собирал.
Но самой большой неожиданностью стал коробок, который Коля извлёк из пакета последним. Прямоугольный, картонный, с надписью «Диафильм. Сказка о царе Салтане».
— А это диафильм, — просиял Коля, будто это всё объясняло. — У вас же есть проектор? Старый, с круглыми слайдами?
— Есть, — кивнула я. — У деда. Он иногда показывает нам картинки перед сном.
— Так чего ждём?
Через полчаса веранда превратилась в кинозал. Шторки задёрнули, свет выключили. На стуле, обложенном подушками, водрузили старый диапроектор, который тарахтел, как трактор, и требовал, чтобы его то и дело поправляли. На противоположную стену, где висела белая простыня, нацепили наскоро сколоченный экран из простыни — той самой, которой мы укрывались по ночам.
— А теперь — тишина! — скомандовала Светка.
В комнате стало темно. И в этом полумраке на стене вдруг ожили картинки. Сначала — титульный лист, с витиеватой надписью. Потом — царь, сидящий на троне. Потом — три девицы под окном.
— «Три девицы под окном пряли поздно вечерком», — прочитала я вслух строчку, которая высветилась внизу кадра.
Мы смотрели, затаив дыхание. Коля крутил колёсико, переключая слайды, и картинки менялись — одна другой краше. Бочка, плывущая по морю. Белка в хрустальном дворце. Тридцать три богатыря. Царевна Лебедь, которая оборачивалась девушкой.
— Гвидон-то как похож на Колю, — хихикнула Светка, но я шикнула на неё, чтобы не мешала.
Тени от диафильма плясали по стенам, и веранда казалась огромной, как кинозал. За окном моросил дождь, а мы были здесь — в тёплой темноте, пахнущей старым деревом, влажным стеклом и чем-то ещё, что я не могла назвать, но чувствовала каждой клеточкой. Волшебством. Вот чем пахла эта комната. Волшебством!
Когда сказка кончилась, Светка захлопала в ладоши.
— Ещё! — потребовала она.
— Хватит на сегодня, — сказал Коля, выключая проектор. — Глаза устанут.
— Тогда пластинки, — напомнила я.
Мы раздвинули шторы обратно, но свет не включали — только лампу в углу. Коля поставил проигрыватель на стол, достал пластинку «Машины времени», аккуратно, за края, положил на диск. Игла дрогнула, раздалось лёгкое потрескивание, а потом зазвучала музыка — негромкая, чуть хриплая, как будто сама из другого времени.
«Машина времени» пела о поворотах, о невесёлых песнях, о том, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Мы сидели на раскладушках, слушали и молчали. Даже Светка притихла, обхватив колени руками.
— А у нас в городе эту группу не очень любят, — сказал Коля. — Говорят, она не для советских людей.
— А ты что думаешь? — спросила я.
— А я думаю, что хорошая музыка не может быть не для кого-то, — ответил он. — Она или есть, или её нет.
Я кивнула. Мы сидели в темноте, и было тихо-тихо. Только дождь за окном шептал о чём-то своём, только игла на проигрывателе тихонько шуршала, добегая до конца пластинки. И в полумраке веранды, под потрескивание пластинки и шум дождя за окном, мне казалось, что мы — самые счастливые люди на свете. Потому что у нас есть это. Музыка, сказка, друзья. И лето, которое не кончится никогда.
***
Дождь не прошел и на следующий день. Он лил с утра, такой же тёплый, густой, какой-то молочный. Небо затянуло сплошной серой пеленой, и казалось, что весь мир — только наша веранда, мокрые стёкла, да лужи во дворе, которые пузырились от капель. Сидеть дома стало совсем невмоготу. Мы пересмотрели все диафильмы, переслушали все пластинки, которые принёс Коля, и даже успели поспорить, чья очередь мыть пол.
— Скука смертная, — вздохнула Светка, свесившись с подоконника.
— А я знаю, куда можно сходить, — Коля отложил книжку и загадочно улыбнулся.
— Куда? — я прищурилась. В такую погоду нормальные люди сидят дома.
— К Адольфу.
— К кому? — Светка округлила глаза.
— К Адольфу, — повторил Коля, будто это имя ничего не значило. — Мне Оксана говорила. Он у вас местный чудак. Живёт на краю села, собирает технику. У него и проигрыватели, и магнитофоны, и фотоаппараты. И видеомагнитофон есть.
— Видеомагнитофон? — я привстала с раскладушки. — Как в кинотеатре?
— Лучше, — Коля понизил голос до заговорщицкого шёпота. — Говорят, он фильмы показывает. Настоящие. Индийские.
Мы переглянулись со Светкой. Индийские фильмы! О них рассказывали девчонки в школе, но никто из нас никогда не видел. Только слышали, что там герои поют и танцуют, и что это ужасно красиво.
— А его не боятся? — осторожно спросила я. — Имя у него такое… как у Гитлера.
— Он немец, — Коля пожал плечами. — Предки когда-то сюда переселились. А имя родители дали. Он же не виноват, что так назвали.
— А говорят, он странный, — Светка нахмурилась.
— Говорят, — согласился Коля. — А вы сами видели?
Мы замолчали. Видеть мы его не видели, только слышали. Бабки на лавочке шептались, что Адольф — человек не от мира сего, что дома у него всё заставлено непонятными железяками и что лучше к нему не соваться. Но Коля смотрел на меня так уверенно, так спокойно, что я решилась.
— Идём, — сказала я. — Светка, ты с нами?
— А если он нас… ну, не знаю… — сестра замялась.
— Что, заколдует? Расстреляет? — усмехнулся Коля. — Перестань! Он обычный человек. Оксанка сказала, к нему все ходят и ничего…
Мы натянули куртки, сунули ноги в резиновые сапоги и вышли под дождь. Капли громко стучали по капюшонам, ручьи бежали по дороге, сбиваясь в лужи. Мы шли по краю, где трава ещё держала грунт, и молчали — каждый думал о своём.
Дом Адольфа стоял на отшибе, за старыми тополями. Не покосившийся, как другие, а крепкий, ухоженный. Забор покрашен, калитка начищена, на окнах — белые занавески с кружевами. В палисаднике цвели пионы, белые, розовые, лиловые, и их головки тяжело клонились к земле под тяжестью дождя.
— Солидное хозяйство, — заметил Коля. — Сразу видно, что немец.
— Ага, — кивнула я. — Как у бабы Нади.
Коля постучал. Дверь открылась почти сразу, будто нас ждали.
— Здравствуйте, молодые люди, — сказал мужчина на пороге.
Он был не старый — лет шестьдесят, наверное, — но с виду крепкий, с ясными голубыми глазами и белыми, как лён, волосами. Одет просто, но чисто, в рубашку с коротким рукавом и светлые брюки. Ничего страшного, ничего чуждого. Обычный человек. Даже добрый — улыбка у него была тёплая, немного грустная.
— Здравствуйте, — ответил Коля. — Мы к вам. Слышали, у вас техника интересная.
— А, техника! — лицо Адольфа просветлело. — Проходите, проходите. Давно у меня не было гостей.
Мы разулись, оставив мокрые сапоги на крыльце, и переступили порог.
Дом внутри оказался настоящим музеем. В первой комнате стояли стеллажи, заставленные аппаратурой. Проигрыватели, магнитофоны, радиолы — и старые, с деревянными корпусами, и новые, блестящие, с серебристыми кнопками. На полках — стопки пластинок в картонных конвертах, кассеты, какие-то катушки с плёнкой.
— Это всё вы собирали? — спросила Светка с восхищением.
— Всю жизнь, — Адольф кивнул, поглаживая один из магнитофонов рукой. — Сначала мечтал о своём, но денег не было. В магазинах не купить, стал находить на барахолках, у знакомых. Некоторые дарили, когда покупали новое. А я берегу. В каждой вещи — душа, знаете ли.
— И видеомагнитофон есть? — спросил Коля, оглядываясь.
— В другой комнате, — Адольф махнул рукой. — Проходите.
Вторая комната оказалась меньше, но здесь было самое главное. В углу, на тумбочке, стоял телевизор — большой, с выпуклым экраном. А рядом с ним — видеомагнитофон. Чёрный, блестящий, с кнопками, на которых я не сразу разобрала надписи.
— Вот он, красавец, — Адольф гордо указал на него. — «Электроника ВМ-12». Редкая модель. Достал с большим трудом.
— А как на нём смотреть кино? — спросила я.
— Так вот, на кассетах, — Адольф подошёл к шкафу, выдвинул ящик. Там, аккуратными стопками, лежали видеокассеты — чёрные, прямоугольные, с наклейками. — Хотите кино?
— Индийское! — выпалила Светка. — Говорят, там танцуют!
Адольф засмеялся — негромко, но искренне.
— Индийское — это хорошо. У меня есть «Зита и Гита». Смотрели?
— Неа! Только слышали о нём, — ответила я.
— Тогда смотрите.
Он выбрал кассету, вставил её в видеомагнитофон, нажал несколько кнопок. Телевизор зашипел, экран засветился серым, а потом на нём появились картинки — яркие, цветные, не такие, как по телевизору. Более живые, что ли.
— Садитесь, где удобно, — пригласил Адольф.
Мы расселись на старом диване, обитом плюшем, и замерли.
Фильм захватил нас сразу. Красивые люди, странные одежды, незнакомая музыка. Там была любовь, и предательство, и сёстры, похожие как две капли воды, и обязательно — счастливый конец. А ещё — танцы. Когда герои начинали петь и двигаться в такт, Светка не выдержала.
— Ой, как здорово! — закричала она, вскакивая с дивана. — Я тоже так хочу!
И начала выделывать па — поднимала руки, крутила бёдрами, пыталась повторить движения индийских актрис. Получалось смешно, но я не смеялась. Я смотрела на сестру — на её счастье, на её лёгкость, на то, как она не боится быть нелепой, — и думала, что, наверное, это и есть настоящее кино. То, что заставляет тебя забыть о дожде за окном, о скуке, о том, что ты просто маленькая девочка из глухого таёжного села.
— А ну-ка, я с тобой! — крикнула я, поднимаясь с дивана.
Мы плясали вдвоём под индийские ритмы, которые лились из телевизора. Коля сидел и улыбался, глядя на нас, а потом Адольф сказал:
— А давайте я музыку погромче сделаю.
Он добавил звук, и комната наполнилась пением и звоном бубенцов. Мы плясали до изнеможения, пока не выбились из сил и не повалились на диван.
— Устали? — спросил Адольф.
— Угу, — выдохнула Светка.
— Хотите чаю?
Мы кивнули.
Мы пили чай на кухне — с мятой и липой, с вареньем из крыжовника, которое Адольф варил сам. За окном всё моросило, но нам было тепло и спокойно.
— Вы часто один сидите? — спросила я, глядя на пустые стулья.
— Часто, — Адольф вздохнул. — Жена умерла давно, дети в городе. Приезжают редко.
— А вам не скучно? — спросила Светка.
— Сначала было, — признался он. — А потом техника спасла. С ней время летит незаметно.
— Вы хороший, — вдруг сказала Светка. — А я вас боятся.
— Знаю, — улыбнулся Адольф. — Имя у меня такое. С нехорошей историей. Но я не обижаюсь.
— Мы скажем всем, что вы хороший, — пообещала я.
— Не надо, — он покачал головой. — Пусть боятся. Зато ко мне никто не лезет, и я спокойно занимаюсь своим делом.
Мы допили чай, поблагодарили и пошли домой. Дождь стихал, и сквозь тучи пробивался робкий солнечный луч.
— Знаешь, — сказала я Коле, когда мы отошли подальше. — А ты был прав. Он не страшный.
— А я говорил, — ответил Коля. — Просто люди привыкли бояться того, чего не знают.
— А ты не боишься?
— Я сам городской, — он усмехнулся. — У нас в Тюмени таких чудаков — половина двора.
Я засмеялась. И подумала, что, наверное, в этом и есть деревня — в том, что здесь каждый чудак на свой лад, и все они живут рядом, и это никого не пугает. Или пугает, но по привычке, а на самом деле — нет. На самом деле каждый хочет просто, чтобы его поняли. И приняли. Таким, какой есть.
Это 6 глава в романе "Лето перемен"
Как найти и прочитать все мои книги смотрите здесь