Бабушка снова достала альбом с Алисиными грамотами. Я положила ложку. Пальцы застучали по чашке. Двадцать лет я молчала о фразе, услышанной в коридоре в одиннадцать.
– Твоя шарлотка всегда самая удачная, – сказала бабушка Алисе через стол. – А Верина какая-то ну, обычная.
Я положила ложку. Пальцы сами застучали по краю чашки. Дробно, мелко. Привычка с детства, с того самого ноября, когда мне было одиннадцать.
Алиса засмеялась, отмахнулась. Мол, бабуль, ну хватит. Сестра у меня хорошая. Она никогда не лезла со сравнениями.
– Я просто говорю, – бабушка поправила очки на цепочке. – Старшая у меня всегда была умнее. Это видно с пелёнок.
В комнате стало тихо. Кто-то кашлянул. Мама опустила глаза в тарелку.
В ноябре, когда мне было одиннадцать, бабушка говорила по телефону. Я возвращалась из ванной босиком и услышала из коридора её голос. Линолеум был холодный, пахло жареным луком и каплями от насморка.
– Алиска у Тани, конечно, умница. Вся в деда. А младшая, Вера... ну, добрая девочка. Старшая всегда была умнее, что уж тут.
Я остановилась у двери. Стояла и смотрела на цветочки на обоях, и считала их. До тридцати восьми. Потом сбилась.
Бабушка положила трубку, прошла мимо меня в кухню, погладила по голове.
– Чего босиком, простудишься.
Я ничего не сказала.
На следующий год я бросила скрипку. Сказала маме, что надоело. На самом деле сестра играла семь лет, её отдавали на конкурсы. Я не хотела быть младшей версией старшей. Хуже копией.
Мама расстроилась. Папа пожал плечами. Бабушка сказала:
– Ну, не всем дано. Зато ты у нас рукодельница.
Я не была рукодельницей. Я просто молчала и сидела с пяльцами, потому что вышиванием Алиса не занималась. Мне было важно занять территорию, где меня не сравнят.
В пятнадцать я перестала ходить к бабушке на чай. Раз в месяц, по большим праздникам, да. Каждое воскресенье, нет.
– Что-то ты у нас неласковая, – говорила она. – Не то что Алиска. Та позвонит, спросит про давление...
Я уходила в комнату и стучала пальцами по обложке учебника. Дробно. Как тогда, в коридоре.
Я выбрала менеджмент, хотя любила литературу. Сестра работала в библиотеке. Я не хотела пересекаться даже в книжных полках.
Я выбрала мужа, который не понравился бабушке. Слишком громкий, не местный, с татуировкой на плече. Бабушка поджимала губы.
– Алиска вон какого нашла. Тихого, серьёзного.
Тихий и серьёзный спустя два года ушёл от сестры. Про это бабушка вспоминать перестала.
Мой громкий и нелюбимый оказался верным. Мы прожили семь лет, у нас сын. Дима. Бабушка зовёт его Димочка только при гостях.
На юбилее ей стукнуло семьдесят шесть. Накрыли в её квартире, она ни за что не хотела ресторан. Скатерть в горошек, парадный сервиз, котлеты, шарлотка, винегрет. Запах укропа и старого чая.
Я приехала с Димой, без мужа. Муж сослался на работу. На самом деле он давно туда не ездит, но это другая история.
Бабушка достала альбом. Толстый, с тиснёным замком. Альбом грамот.
– Вот, смотрите. Это Алисина, четвёртый класс, по русскому. Это её диплом из музыкалки. А вот тут она в десятом олимпиаду по литературе выиграла.
Гости кивали. Сестра краснела. Я смотрела на свои руки и считала, сколько секунд бабушка будет листать.
Дима спросил тихо:
– Мам, а твои грамоты у бабы Томы есть?
– Не знаю, – сказала я.
– А почему?
И вот тогда. На фразе про шарлотку. На «старшая всегда была умнее».
Я положила ложку. Подняла глаза. И сказала. Не громко. Спокойно, как в магазине просят дать чек.
– Бабушка. Ты говорила это, когда мне было одиннадцать. По телефону, тёте Тане. Я тогда стояла в коридоре босиком.
В комнате стало совсем тихо. Алиса медленно опустила вилку.
Бабушка моргнула.
– Чего ты говоришь?
– Что старшая умнее. Что я просто добрая девочка. Я двадцать один год это слышу. С пелёнок, говоришь? Может, и с пелёнок. Я не помню. Но с одиннадцати каждый раз.
– Верочка, ну я же не в плохом смысле...
– А в каком?
Тишина. Мама встала, пошла на кухню. Папа изучал свой бокал. Алиса смотрела на меня, и у неё дрожали губы.
– Я не глупее, – сказала я. – Я просто другая. И ты двадцать лет аккуратно объясняла мне, какая я. Я бросила скрипку из-за тебя. Я выбрала не ту работу. Я даже мужа выбирала не того, лишь бы не понравился тебе. Это, бабуль, какая-то слишком умная стратегия для дурочки, нет?
Бабушка открыла рот. Закрыла. Поправила очки на цепочке.
– Я не хотела...
– Я знаю, что не хотела. В том-то и дело.
Я не доела шарлотку. Взяла Диму за руку и сказала, что нам пора. Сестра вышла за мной в коридор, обняла, ничего не сказала. У неё тоже дрожали пальцы. Видимо, у нас семейное.
В машине Дима спросил:
– Мам, мы поссорились с бабой Томой?
– Не знаю. Кажется, я просто сказала ей одну вещь.
– А какую?
– Что я не хуже.
Он подумал и кивнул, как взрослый.
Бабушка позвонила через две недели. Голос был не её, тоньше.
– Верочка, я перебрала свои альбомы. У меня твоих восемь грамот. Я их сложила в отдельный пакет. Не альбом, конечно, пакет. Если приедешь, я перевешу.
– Хорошо, – сказала я.
– Я правда не хотела.
– Я знаю.
Я положила трубку. Сын спал. На кухне капал кран. Я подошла к подоконнику и переставила горшок с базиликом ближе к свету. Он будет тянуться, я знала.
Я правильно сделала. Наверное. А может, надо было раньше, лет в пятнадцать, когда я бросала скрипку. Может, тогда ещё что-то можно было спасти. Но пальцы у меня больше не стучат. Уже два вечера подряд.
Это, наверное, что-то значит.