Лена приехала на дачу в пятницу вечером и обнаружила чужие тапки у порога, занавески на окнах и свекровь, которая уже посадила петрушку. А потом сменила замки. И началось то, чего никто не ожидал.
Лена увидела занавески ещё от калитки. Белые, с мелкими васильками, подвязанные лентой. На их даче никогда не было занавесок.
Она остановилась, не дойдя до крыльца. Сумка с продуктами оттягивала правую руку, в левой болтались ключи. Пятница, половина седьмого. Солнце ещё держалось над забором, и в его свете эти занавески выглядели почти красиво. Почти.
- Витя, - она обернулась к мужу, который вытаскивал из багажника складной стул. - Это что?
Он поднял голову. Прищурился на окна.
- Похоже на занавески.
- Я вижу, что занавески. Чьи?
Виктор поставил стул на землю и потёр переносицу. У него была привычка тереть переносицу, когда он не хотел отвечать. Лена знала эту привычку двенадцать лет.
- Может, ветер.
- Ветер повесил занавески.
- Лен.
- Витя.
Они простояли так секунд десять. Потом от дома донёсся звук, который всё объяснил: хлопнула дверь веранды, и на крыльцо вышла Галина Петровна. В цветастом халате, резиновых галошах и с лейкой в руке.
Галина Петровна, свекровь Лены, была женщиной конкретной. Рост метр пятьдесят восемь, короткая стрижка с рыжеватым отливом, родинка над верхней губой слева. Говорила она быстро, как будто за каждым словом стояла очередь из следующих.
- О, приехали! Я тут пока грядки привела в порядок. Петрушку посадила, укроп. Лук уже взошёл, представляете? Я его в среду воткнула.
Лена медленно опустила сумку на землю.
- Галина Петровна. Вы тут живёте?
- Ну, живу. Третий день. А что стоять-то, заходите, я борщ сварила.
Виктор за спиной кашлянул. Лена не обернулась. Она смотрела на свекровь и пыталась сообразить, с какого конца начинать.
С какого конца начинать, когда человек занял твою дачу и сварил в ней борщ.
Внутри всё изменилось. Лена зашла на веранду и не узнала её. Старые журналы, которые лежали на подоконнике с прошлого лета, исчезли. Вместо них стояли три горшка с геранью. Красной, розовой и белой. На полу появился коврик с оленями. На гвозде у двери висел фартук, тот самый, розовый, с кружевной оборкой, который Галина Петровна носила ещё в своей квартире на Ленинском.
Пахло борщом и чем-то цветочным. Лаванда, поняла Лена. Саше, такие маленькие мешочки с сухой лавандой, которые свекровь развешивала везде.
- Вы же продали квартиру, - сказала Лена, и это прозвучало не как вопрос.
- Ну да. Месяц назад. Я же говорила Вите.
Лена повернулась к мужу. Он стоял в дверях и разглядывал коврик с оленями так внимательно, будто видел его впервые в жизни.
- Витя.
- М?
- Ты знал?
Он потёр переносицу.
- Не то чтобы знал. Мама звонила, что-то говорила про ремонт, про то что шумно, что соседи...
- Квартиру. Продала. Ты знал?
- Она упоминала.
Лена села на табуретку. Табуретка была новая. Деревянная, с выжженным узором. Она никогда не видела эту табуретку раньше.
История с квартирой была такая. Галина Петровна жила на Ленинском проспекте в двухкомнатной хрущёвке с потолками два с половиной метра. Жила одна с тех пор, как шесть лет назад умер свёкор. Квартира была старая, батареи текли, лифт не работал, а Галина Петровна жила на четвёртом этаже. Колени у неё болели с пятьдесят семи лет.
В марте она позвонила Виктору и сказала, что нашла покупателя. Виктор сказал «угу» и переключился на футбол. В апреле она позвонила снова и сказала, что подписала договор. Виктор сказал «ну ладно». В мае она позвонила и спросила, можно ли пожить на даче, пока не найдёт что-нибудь подходящее.
Виктор сказал «конечно, мам».
Лене он не сказал ничего.
- Я думал, она на пару дней, - объяснил он, стоя на веранде и избегая её взгляда. - Ну, пока осмотрится.
- Она посадила петрушку, Витя. Петрушку сажают не на пару дней.
Он промолчал. За стеной Галина Петровна гремела кастрюлями и напевала что-то про калину красную.
Лена вышла в сад. Надо было подышать. Просто подышать, прежде чем сказать что-нибудь, о чём потом пожалеет.
Сад выглядел лучше, чем когда-либо. Грядки были ровные, с аккуратными бортиками из досок. Между ними лежали дорожки из гравия, которого раньше не было. У забора цвёл шиповник, подвязанный к новым колышкам. Бочка для воды, стоявшая криво с прошлого года, теперь стояла ровно, на двух кирпичах.
Лена провела пальцами по бортику грядки. Дерево было гладкое, отшлифованное. Кто-то потратил на это время.
Она присела на корточки. Земля пахла влажной, свежей, как после дождя, хотя дождя не было. Полила, конечно. Утром и вечером, как положено.
Лена сорвала травинку и покрутила в пальцах. Внутри боролись две вещи. Первая: это их дача. Они с Виктором копили на неё четыре года. Ездили каждые выходные, красили стены, чинили крышу. Лена сама выбирала цвет забора, зелёный, номер 4078 по каталогу, она помнила.
И вторая: сад действительно выглядел хорошо.
За ужином они ели борщ. Борщ был отличный. Лена это ненавидела.
Галина Петровна рассказывала про соседку Тамару, которая тоже приезжает на дачу, но только по воскресеньям, и у неё огурцы пожелтели, потому что она их поливает холодной водой.
- А я ей говорю: ты подогрей. Поставь ведро на солнце с утра. Она говорит: некогда. Некогда, представляете? Ведро поставить некогда!
Лена жевала хлеб. Хлеб тоже был свекровин, домашний, на закваске, с хрустящей коркой.
- Галина Петровна, - начала Лена.
- Галя, - поправила свекровь. - Сколько лет прошу: Галя.
- Галина Петровна. Вы здесь надолго?
Свекровь перестала разливать компот. Кувшин завис в воздухе.
- А что?
- Мне нужно понимать.
- Ну, пока не найду квартиру. Я смотрю варианты. Однушку в Подольске, например. Или вот в Чехове есть.
- В Чехове.
- Там дешевле. И воздух.
Лена посмотрела на Виктора. Он сосредоточенно дул на ложку.
- Витя.
- Борщ горячий, - сказал он.
- Я не про борщ.
- Я понял.
Но он продолжил дуть.
Ночью Лена лежала в маленькой комнате на втором этаже и слушала. Внизу скрипели половицы: Галина Петровна ходила из кухни в комнату и обратно. Потом зашумела вода. Потом тишина. Потом снова шаги.
Виктор спал рядом, отвернувшись к стене. Дышал ровно, глубоко, как человек, у которого нет проблем.
Лена лежала на спине и считала доски на потолке. Семнадцать. Она их считала каждый раз, когда не могла уснуть.
Дача была их пространством. Их с Виктором. Местом, где можно ходить в старой футболке, не краситься, не разговаривать до полудня. Местом, где по субботам она читала на веранде, а он возился с газонокосилкой, и оба молчали, и это молчание было хорошим.
А теперь внизу спала женщина, которая вставала в шесть утра, варила кашу и включала радио.
Утром Лена проснулась от запаха оладий.
Она лежала минуту, не открывая глаз. Запах поднимался по лестнице, тёплый, сдобный, с ноткой ванили. К нему примешивался голос Галины Петровны, которая разговаривала по телефону.
- Нет, Тамара, я тебе говорю: разрыхлитель не нужен. Сода и кефир. И яйца комнатной температуры, а не из холодильника.
Лена открыла глаза. Потолок. Семнадцать досок.
Она спустилась вниз. На столе стояла тарелка с оладьями, стопкой, ровной, как в кулинарной книге. Рядом мисочка со сметаной, банка варенья, клубничного, и чашка чая, уже налитая.
- Доброе утро, - сказала Галина Петровна. - Садись, пока горячие.
Виктор уже сидел. Ел третью оладью. На лице было выражение, которое Лена про себя называла «мне хорошо, не трогай».
Лена села. Взяла оладью. Откусила.
Оладья была идеальная.
Это злило ещё больше.
После завтрака Лена ушла к озеру. Не потому что хотела купаться. Июнь только начался, вода была ещё холодная. Просто нужно было уйти из дома, где кто-то другой чувствовал себя хозяйкой.
Озеро блестело на солнце, мелкое, с тёмным дном. На берегу сидел сосед, дядя Лёша, с удочкой. Кивнул ей.
- Мать-то Витькина знатно обосновалась, - сказал он, не поворачиваясь.
- Знатно.
- Грядки у вас теперь. Загляденье.
- Угу.
- А то раньше стыдоба была. Бурьян один.
Лена не ответила. Подобрала плоский камень и кинула по воде. Два отскока. Раньше умела четыре.
Дядя Лёша сматывал леску.
- Ты, Ленка, не серчай. Старому человеку куда деваться? Она ж одна.
- Она не спросила.
- Кто ж спрашивает? Мать не спрашивает. Мать делает.
Он ушёл, а Лена осталась стоять по щиколотку в холодной воде и думать о том, что дядя Лёша неправ. И о том, что он, может быть, немного прав. И о том, что одно другому не мешает.
В понедельник утром, на работе, Лена позвонила подруге. Ира работала в агентстве недвижимости и разбиралась в таких вещах.
- Она имеет право там жить?
- А дача на кого?
- На нас с Витей. В равных долях.
- Тогда нет. Без вашего согласия не имеет.
- А если муж согласен, а я нет?
- Оба собственника. Нужно согласие обоих.
Лена побарабанила пальцами по столу. На ногте указательного пальца облупился лак, бордовый, она красила в пятницу перед поездкой.
- Ир, я не хочу доводить до скандала.
- Тогда поговори.
- Я пыталась. Она не слышит.
- Тогда скандал или замки. Третьего не бывает.
Лена повесила трубку и долго смотрела на экран компьютера. На экране была таблица с квартальным отчётом. Цифры расплывались.
Во вторник она заехала в строительный магазин. Купила два замка. Один для входной двери, второй для калитки. Консультант, парень лет двадцати пяти, с прыщом на подбородке, спросил:
- Вам какой? Есть с ключом, есть с кодом.
- С ключом. Два комплекта.
Она положила замки в пакет и поставила пакет в багажник. Потом сидела в машине пять минут и смотрела на свои руки на руле.
Пальцы чуть дрожали.
Не от страха. От того, что она знала: обратной дороги не будет.
Виктору она сказала вечером.
- Я купила новые замки. В пятницу поеду и поменяю.
- Зачем?
Он сидел на диване, ноги на журнальном столике, телефон в руках. Даже не поднял глаза.
- Витя, посмотри на меня.
Он поднял глаза. Медленно, как будто голова весила двадцать килограммов.
- Я меняю замки на даче. Потому что твоя мама заняла нашу дачу без разрешения. Без моего разрешения.
- Она не заняла. Она пожила немного.
- Три недели, Витя. Она посадила грядки. Она повесила занавески. Она привезла свою мебель.
- Табуретку.
- И коврик. И горшки. И саше с лавандой. И фартук.
- Лен, это моя мать.
- А это моя дача. Наша дача.
Он опустил телефон. Потёр переносицу. Долго тёр, несколько секунд.
- Она старая, Лен.
- Ей шестьдесят два. Это не старость.
- Она одна.
- Она продала квартиру, не посоветовавшись. Переехала на дачу, не спросив. Ты ей это позволил, потому что тебе проще согласиться, чем разобраться.
Он молчал. На экране его телефона светилось уведомление о голе в чемпионате. Он не посмотрел.
- Если ты поменяешь замки, она мне этого не простит.
- А если я не поменяю, это не прощу я.
В среду позвонила Галина Петровна. Лена увидела имя на экране и несколько секунд держала телефон в руке, не отвечая. Потом подняла.
- Лена, я варенье сварила. Клубничное. Приезжай в выходные, банку дам.
- Спасибо.
- И ещё, тут забор покосился с левой стороны. Я дяде Лёше сказала, он обещал помочь.
- Галина Петровна.
- Ну что ты всё Галина Петровна. Галя. Просто Галя.
- Нам нужно поговорить.
- Так говори.
- Не по телефону. В пятницу.
Пауза. Лена слышала, как за окном свекрови (за окном их дачи, поправила она себя) поёт какая-то птица. Щегол, наверное. Или зяблик.
- Хорошо, - сказала Галина Петровна. - В пятницу.
И повесила трубку первой.
В четверг Лена не спала до двух ночи. Виктор уснул в одиннадцать. Она лежала рядом и репетировала разговор.
«Галина Петровна, вы не можете здесь жить без нашего согласия.»
Нет, слишком формально.
«Галя, мне нужно, чтобы вы съехали.»
Грубо.
«Нам нужно обсудить ситуацию.»
Размыто.
«Я поменяю замки.»
А потом что? Она приедет и будет стоять у закрытой калитки со своей лейкой?
Лена перевернулась на бок. Подушка пахла стиральным порошком, тем же, что она покупала всегда, и почему-то от этого знакомого запаха стало тяжелее.
Она думала о том, как Галина Петровна ходила по их даче в своих галошах. Как поливала грядки утром и вечером. Как разговаривала с помидорами, буквально, стояла над ними и говорила: «Ну что, растём? Растём.»
О том, как свекровь целый год после смерти мужа жила одна в квартире на четвёртом этаже без лифта. Колени болят, спина болит, а она поднимается по этим ступенькам дважды в день: за хлебом и обратно.
Она продала квартиру. Деньги на счету. Ищет однушку. В Подольске или в Чехове, где дешевле и воздух.
А пока, пока некуда.
Лена закрыла глаза. Семнадцать досок на потолке. Она их помнила даже в городской квартире.
В пятницу они приехали вдвоём. Без Виктора. Он сказал, что не поедет.
- Разбирайтесь сами, - сказал он. - Я не могу выбирать между матерью и женой.
- Ты уже выбрал, - ответила Лена. - Когда сказал ей «конечно, мам» и промолчал мне.
Он ушёл в комнату. Она уехала одна.
Всю дорогу шёл дождь. Дворники скрипели по лобовому стеклу, и этот звук был единственным звуком в машине. Радио Лена не включила.
Пакет с замками лежал на заднем сиденье. Она видела его в зеркале заднего вида. Два замка в картонных коробках. Всё просто. Выкрутить старый, вкрутить новый. На ютубе есть видео, она смотрела.
Четыре часа вечера. Она свернула на просёлочную дорогу. Дождь прекратился. Солнце выглянуло из-за тучи, мокрая трава блестела. Их участок был третий от поворота.
Она остановила машину у калитки. Калитка была открыта.
Галина Петровна сидела на крыльце. Не в халате, а в обычной одежде: серая кофта, тёмные брюки, закрытые туфли. Волосы были уложены. Рядом стоял чемодан.
Лена заглушила мотор и долго сидела в машине, глядя через лобовое стекло на эту картину.
Чемодан. Туфли. Уложенные волосы.
Она вышла.
- Галина Петровна.
- Я всё поняла, Лена. Не надо ничего говорить.
Свекровь встала. Выпрямилась, насколько позволяла спина. Руки сложила перед собой, одна на другую. На безымянном пальце тускло блеснуло обручальное кольцо, которое она не сняла за шесть лет вдовства.
- Я договорилась с Тамарой. Она пустит пожить на неделю-две, пока я квартиру найду.
- С соседкой Тамарой?
- Ну да. У неё комната свободная. Муж помер в прошлом году, ей тоже одной. Вместе веселее.
Лена стояла у калитки и чувствовала, как что-то внутри не складывается. Как пазл, в котором одна деталь лишняя, а другой не хватает.
Она приехала менять замки. Замки в пакете, на заднем сиденье, в картонных коробках. А свекровь уже собрала чемодан.
- Кто вам сказал?
- Никто. Я не глухая, Лена. И не глупая. Сын звонил вчера. Голос виноватый. Я всё поняла.
Они стояли друг напротив друга. Между ними было метра три, крыльцо, две ступеньки, мокрая дорожка. Лена чувствовала запах земли после дождя и чего-то сладкого. Варенье. Клубничное. То самое.
- Я не хотела вас выгонять, - сказала Лена и сама не поняла, правда это или нет.
- Хотела. Нормально. Я бы тоже хотела.
Галина Петровна наклонилась и подняла чемодан. Чемодан был старый, коричневый, с потёртой ручкой. Лена видела его раньше, на антресолях в квартире на Ленинском.
- Я варенье на столе оставила. Три банки. И борщ в кастрюле, его на два дня хватит.
- Галина Петровна.
- И помидоры полейте завтра утром. Они только завязались.
Она спустилась со ступенек. Чемодан глухо стукнул о нижнюю.
Лена смотрела, как свекровь идёт по дорожке к калитке. Мимо грядок с ровными бортиками. Мимо бочки на кирпичах. Мимо шиповника, подвязанного к колышкам.
Шаги были неровные. Левая нога чуть подволакивалась. Колени.
Лена заметила это только сейчас.
Галина Петровна дошла до калитки и остановилась. Поставила чемодан. Обернулась.
- Лена.
- Да.
- Занавески можешь снять. Или оставить, как хочешь. Они стирку хорошо переносят.
И вдруг улыбнулась. Не широко, не весело. Так улыбаются, когда уже всё решено и осталось только уйти.
Лена стояла. Замки в пакете. Три банки варенья на столе. Помидоры, которые завязались.
Что-то сдвинулось. Не в груди даже. Глубже.
- Галина Петровна.
Свекровь ждала.
- Подождите.
Они сидели на веранде. Чемодан стоял у двери, ни внутри, ни снаружи. Лена налила чай из свекровиного чайника, в свекровины чашки, с рисунком на донышке, петухи, кажется.
Никто не говорил минуты три. За окном капало с крыши, последнее эхо дождя.
- Мне нужно, чтобы вы понимали, - начала Лена. - Это наше с Виктором место. Мы сюда приезжаем, чтобы быть вдвоём. Или каждый по себе. Но это наше пространство. И когда кто-то в нём появляется без спроса, мне...
Она замолчала. Искала слово.
- Тесно, - подсказала Галина Петровна.
- Тесно. Да.
Свекровь кивнула. Обхватила чашку двумя руками, хотя чай был горячий.
- Мне тоже было тесно. В той квартире. Четвёртый этаж, и я одна, и стены. Я по ночам ходила из комнаты в кухню и обратно. Как маятник. Десять шагов туда, десять обратно.
Лена молчала.
- Я знаю, что надо было спросить. Но я боялась, что ты скажешь нет. И тогда мне будет некуда. А так я хотя бы попробовала.
- Вы могли сказать. Прямо. Не Вите, мне.
- Могла.
- Почему не сказали?
Галина Петровна опустила глаза в чашку.
- Потому что ты бы сказала нет.
- Вы не знаете.
- Знаю.
Они посмотрели друг на друга. И обе знали, что свекровь права.
Лена встала и вышла на крыльцо. Воздух пах мокрой зеленью и клубникой. Где-то за забором тарахтела газонокосилка, дядя Лёша не терял времени.
Она достала телефон и набрала Виктора.
- Алло.
- Витя. Ты мог бы приехать?
- Сейчас?
- Да.
- А что случилось?
Она посмотрела на дверь веранды. За стеклом была видна спина Галины Петровны, неподвижная, с чуть опущенными плечами.
- Нам нужно поговорить. Втроём. Не по телефону.
Долгая пауза.
- Я буду через полтора часа, - сказал он.
Пока Виктор ехал, Лена достала пакет с замками из машины. Принесла на веранду. Поставила на стол рядом с вареньем.
Галина Петровна посмотрела на пакет.
- Замки?
- Замки.
- Новые?
- Новые.
Свекровь кивнула. Лицо не изменилось. Она просто кивнула, как кивают, когда подтверждается то, что и так знали.
- Я не буду их ставить, - сказала Лена. - Пока.
- Пока.
- Пока мы не договоримся.
Галина Петровна посмотрела на неё. Прямо, без хитрости, без обиды. Просто посмотрела, и в этом взгляде было что-то, что Лена раньше не замечала. Усталость. Не та, которая от работы, а та, которая от лет, прожитых в одиночестве с кастрюлями и радио.
- Хорошо, - сказала свекровь. - Договоримся.
Виктор приехал через час сорок. Выглядел так, будто ехал не из Москвы, а из-под артобстрела: мятая футболка, незавязанный шнурок, волосы в стороны.
- Я здесь, - сказал он с порога, как будто это нуждалось в подтверждении.
Лена усадила его за стол. Рядом с чемоданом, замками и вареньем.
- Итак, - сказала она.
- Итак, - повторила Галина Петровна.
Виктор посмотрел на одну, потом на другую. Потёр переносицу.
- Может, борщ?
- Нет, - сказали обе одновременно.
И вдруг Галина Петровна засмеялась. Коротко, хрипло, как человек, который давно не смеялся. Лена не засмеялась. Но почувствовала, как что-то внутри чуть-чуть разжалось. Совсем чуть-чуть.
Разговор длился два часа. Чай остыл и был налит заново трижды.
Лена говорила первой. Про пространство. Про то, что дача для неё не просто дом, а место, где она может не быть женой, матерью, сотрудницей. Просто быть. Про то, что когда кто-то приезжает без предупреждения и вешает занавески, это не забота. Это вторжение.
Галина Петровна слушала, не перебивая. Потом заговорила сама.
- Я полгода думала, продавать или нет. Ноги не держат, лифта нет, батареи текут. Соседей не знаю, все новые. Прихожу домой, а там тихо. И я тихо. И некому даже слово сказать.
- Вы могли позвонить.
- Звонила. Витя говорит «угу». Внучка в лагере. А ты, Лена... ты вежливая. Спросишь «как дела?», а дальше тишина.
Лена хотела возразить. Но поняла, что не может.
- Я виновата, - сказала Галина Петровна. - Не спросила, влезла, навязалась. Знаю. Но мне некуда было деться. А здесь земля, воздух, руки заняты. Я за три недели первый раз нормально спала.
Виктор сидел между ними, молчал и мял в руках салфетку. Салфетка превратилась в бумажную верёвку.
- Мам, - сказал он наконец. - Почему ты мне не сказала нормально?
- Я говорила. Ты сказал «угу».
Он опустил голову.
К девяти вечера они договорились. Не до конца, но до начала.
Галина Петровна может оставаться на даче в будние дни, когда Лены и Виктора нет. В пятницу к обеду она уезжает к Тамаре или в город. В воскресенье вечером возвращается. Грядки, полив, мелкий ремонт, всё это можно и нужно. Занавески остаются. Коврик с оленями Лена попросила убрать.
- Он страшный, Галина Петровна.
- Он тёплый.
- Он страшный и тёплый.
Свекровь поджала губы. Но коврик свернула.
Лена поставила условия. Никаких перестановок без согласования. Никаких визитов друзей и соседей в дом. И ключ: один комплект у них с Виктором, один у свекрови. Два комплекта. Не три, не один.
- А замки? - спросила Галина Петровна, кивнув на пакет.
Лена убрала пакет в машину.
- На всякий случай, - сказала она.
Виктор уехал в десять. Лена осталась до утра. Галина Петровна тоже осталась, завтра суббота, но они договорились, что этот раз не считается.
Они сидели на веранде. Темнело. За окном стрекотали кузнечики, и где-то далеко, за озером, лаяла собака.
- Лена.
- Да.
- Я больше не буду без спроса.
- Я знаю.
- И спасибо, что не поставила замки.
- Я могла.
- Могла.
Молчание. Но другое, не как раньше. Не тяжёлое, не пустое. Такое, в котором обе понимали, что сказано достаточно.
Галина Петровна встала и пошла мыть чашки. Вода зашумела. Ложка звякнула о раковину.
Лена осталась сидеть. Смотрела на занавески с васильками, подвязанные лентой. Белые, в тёмном окне, они казались почти голубыми.
Она протянула руку и тронула ткань. Мягкая. Тонкая. Хорошо простирывается, говорила свекровь.
Утром Лена проснулась от тишины. Не от запаха оладий, не от радио, не от шагов. Тишина.
Она спустилась вниз. На столе стояла банка варенья, одна из трёх, накрытая салфеткой. Рядом записка, крупным почерком с наклоном вправо:
«Помидоры полить утром. Борщ в кастрюле. Буду в понедельник вечером, если можно. Галя.»
Галя. Не Галина Петровна.
Лена постояла над запиской. Потом вышла на крыльцо.
Грядки блестели от росы. Бочка стояла ровно на своих кирпичах. Шиповник цвёл. Воздух был холодный, свежий, ещё раннеутренний, и в нём висел запах мокрой земли и чего-то цветочного.
Лена спустилась с крыльца, дошла до крана, размотала шланг и стала поливать помидоры.
Вода шла сначала холодная, ледяная, от неё ломило пальцы. Потом нагрелась.
Она поливала медленно, как Галина Петровна: не струёй, а рассеянно, чтобы не размыть корни. Откуда-то знала, как правильно. Может, видела, когда бабушка так делала, много лет назад, на другой даче, в другой жизни.
В понедельник вечером Лена приехала после работы. Одна. Виктор был на смене.
Галина Петровна уже была на участке. В тех же галошах, с той же лейкой. Увидела Лену, остановилась.
- Я постучала, - сказала она. - Замок был открыт.
- Я знаю. Я оставила.
Они постояли так. Секунд пять. Потом Лена прошла в дом, переоделась в старые джинсы и вышла в сад.
- Покажите, как укроп подвязывать. Мой каждый год ложится.
Галина Петровна положила лейку и пошла к грядкам.
Они работали до сумерек. Молча, рядом, каждая на своей половине грядки. Иногда свекровь что-то говорила про землю, про полив, про то, что клубнику надо укрывать, если обещают заморозки. Лена слушала.
Уже в темноте, на веранде, Лена пила чай из чашки с петухами. Галина Петровна сидела напротив и ела свой хлеб на закваске.
- Лена.
- Да.
- Я завтра компот сварю. Из вишни. Дядя Лёша обещал с дерева натрясти.
- Ладно.
- И пирог, если хочешь. С капустой.
Лена посмотрела на неё. Свекровь сидела прямо, плечи расправлены. На лице, в тёплом свете от лампочки над дверью, морщины казались мягче.
- Делайте пирог, - сказала Лена.
И отпила чай.
Замки так и лежали в багажнике. В картонных коробках, нераспечатанные.
Время от времени Лена их видела, когда загружала продукты или доставала складной стул. Они были там, два замка, два комплекта ключей. На всякий случай.
Она их не выбрасывала.
Но и не ставила.
Занавески с васильками висели до конца лета.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: