Звонок раздался в субботу, в шесть утра. На экране высветилось: «Вера». Алина нажала ответить и услышала то, что меньше всего ожидала услышать от женщины, разрушившей её брак.
Вера рыдала. Не плакала, не всхлипывала – а именно рыдала, тем страшным, утробным воем, каким плачут женщины, когда мир рушится у них на глазах. Сквозь рыдания пробивались отдельные слова: «ушёл», «фитнес», «администраторша», «я думала, он другой».
– Вера, – сказала Алина, и её учительский голос сам собой включился на полную громкость. – Вера, прекратите истерику. Скажите толком: Олег ушёл от вас?
– Да-а-а-а, – провыла трубка.
– К кому?
– К какой-то Снежа-а-а-ане… – тут Вера издала звук, напоминающий одновременно смех и плач. – Снежана! Представляете? Она администратор в фитнес-клубе! Ей девятнадцать лет!
В голове у Алины происходила странная химическая реакция: злорадство боролось с жалостью, и оба проигрывали какому-то третьему чувству – ещё не оформленному, но уже горячему. Может быть, это была справедливость. Может быть – просто женская солидарность перед лицом вселенского мужского свинства.
– Когда? – спросила она.
– Вчера. – Вера икала через слово, как ребёнок. – Вчера вечером. Я ему говорю: «Олег, ты куда собрался?», а он говорит: «Я встретил настоящую женщину».
Алина закрыла глаза. Ей вдруг представился Олег, который стоит в прихожей и произносит заученный текст, как автоответчик: «Я встретил настоящую женщину». Господи, какая банальность! И эту банальность она, Алина Соболева, переживала как трагедию. Она из-за этого человека получила язву желудка. Она из-за него плакала в кухонное полотенце.
– Вера, – сказала она, и голос у неё был уже не учительский, а какой-то другой – усталый, но твёрдый. – Вы где сейчас?
– До-о-ома…
– Выпейте воды, вам нужно успокоиться. И ждите, я скоро приеду.
Она нажала отбой, взяла сумку и вышла из квартиры.
«Римский квартал» – жилой комплекс, в котором Вера снимала квартиру, – располагался на окраине, в районе, который риелторы называли «перспективным», а таксисты – «куда везти-то?». Это был муравейник из множества высоток песочного цвета, облепленных кондиционерами и спутниковыми тарелками, с подземным паркингом.
Алина поднялась на седьмой этаж. Дверь оказалась приоткрыта – Вера забыла запереть или просто не могла встать с пола. Алина толкнула дверь и вошла. Прямо на полу гостиной, сидела Вера. Она была без оленьего свитера – на этот раз в растянутой футболке с Микки-Маусом и в старых трениках с пузырями на коленях. Волосы свисали сосульками, глаза были красные и распухшие, нос блестел. Рядом с ней валялась пустая пачка бумажных платков и грязная чашка из-под чая, в которой плавал окурок. Алина не знала, что Вера курит.
– Вот, – сказала Вера, увидев Алину на пороге. Голос у неё был сиплый, сорванный. – Полюбуйтесь. Я теперь как вы. Сижу на полу, реву, и меня бросили. Карма. Бумеранг. Я заслужила, да?
Алина поставила сумку, сняла плащ, повесила его на крючок. Потом прошла на кухню. На кухне было ещё хуже, чем в гостиной: гора немытой посуды в раковине, пустые бутылки из-под кефира, открытый пакет с гречкой, из которого высыпалась крупа, и на полу – липкое пятно от чего-то пролитого и не вытертого.
Алина закатала рукава. Она методично, как на уроке, отодвинула штору, впуская серый утренний свет. Открыла кран, набрала горячей воды, плеснула моющего средства – какой-то дешёвой лимонной жижи, которая пахла не лимоном, а химической тревогой. Нашла губку. И начала мыть посуду.
– Вы что делаете? – донеслось из гостиной.
– Мою посуду, – сказала Алина. – У вас тут антисанитария. Тараканы заведутся.
– Вы ненормальная, – сказала Вера, появляясь в дверях кухни. Она смотрела на Алину круглыми, заплаканными глазами, и в этих глазах читалось искреннее, почти детское недоумение. – Я у вас мужа увела. Вы должны меня ненавидеть. Вы должны радоваться, что он меня бросил. Вы должны…
– Должна, – перебила Алина, ожесточённо оттирая пригоревшую кастрюлю. – Должна, но почему-то не радуюсь. Может, со мной что-то не так.
Вера помолчала. Потом подошла к столу, села на табуретку и сказала в пространство:
– Он даже носки не забрал. Ушёл в одних, а в ящике ещё шесть пар новых лежат. Ему что, носки не нужны?
– Это вы у него спрашивайте, – Алина перевернула кастрюлю и принялась тереть дно. – Хотя не советую. Он вам скажет, что носки у вас были неправильные, а настоящие носки – у Снежаны.
Вера издала странный звук – не то всхлип, не то смешок.
– Снежана, – повторила она. – Вы бы её видели! Я нашла её инстаграм. Она выкладывает фотки из зала в миниатюрных шортиках. У неё ресницы, как опахала, и губы, как вареники. И ей всего девятнадцать лет!
– Ну, – сказала Алина, переходя к сковородке, – судя по тенденции, следующая будет из детского сада. Так что можете считать, что вы ещё легко отделались.
На сковородке было что-то пригоревшее, чёрное и окаменевшее – кажется, Вера пыталась жарить яичницу и забыла о ней. Алина соскребала нагар и думала о том, что это самый странный день в её жизни. Она стоит на кухне у своей разлучницы, моет её посуду и обсуждает с ней новую пассию бывшего мужа. Если бы кто-нибудь сказал ей об этом полгода назад, она бы рассмеялась в лицо.
– Я думала, он особенный, – тихо сказала Вера в спину Алине. – Понимаете? Он так говорил. Что я – его вторая половинка. Что он никогда никого так не любил. Что вы его не понимали, а я понимаю. И я, дура, верила ему. Думала, что я особенная.
Алина домыла последнюю тарелку, выключила воду, вытерла руки кухонным полотенцем и повернулась к Вере.
– Знаете, Вера, – сказала она, и голос у неё был не злой, а какой-то уставший, как у женщины, которая прожила на десять лет больше и поняла кое-что важное, – он мне говорил ровно то же самое. «Ты – моя вторая половинка». «Я никого так не любил». «Бывшие не понимали». У него есть шаблон. Как в «Ворде». Он в него вставляет имя новой женщины и думает, что это поэзия. А это просто функция «копировать – вставить».
Вера подняла на неё глаза. В этих глазах медленно, как рассвет, занималось что-то новое – понимание. Понимание того, что она была не разлучницей, не роковой женщиной, не особенной. Она была просто следующей. Звеном в цепочке. И до неё было звено, и после неё будет.
– Вы на меня злитесь? – спросила Вера шёпотом.
– Злюсь, – сказала Алина честно. – Но это ничего не меняет. Вы мне бульон варили, а я вам мою посуду. Так что мы квиты.
В этот момент в замке повернулся ключ, и дверь открылась. Алина вздрогнула: неужели Олег вернулся? Но это был не Олег. На пороге стоял Максим, в своём неизменном сером пальто, но без шарфа, с влажными от дождя волосами и с лицом человека, который сорвался с работы и гнал через полгорода, потому что сестра позвонила и рыдала в трубку.
Увидев Алину с закатанными рукавами, с кухонным полотенцем в руках, на фоне вымытой посуды и сидящей за столом сестры, Максим остановился. На его лице сменялись выражения: от тревоги до изумления.
– Я смотрю, – сказал он, – у вас здесь клуб бывших жён.
– Ваша сестра, – сказала Алина, вешая полотенце на крючок, – устроила из квартиры свинарник. Я провожу санитарную обработку.
Через час, когда они втроём сидели на кухне и пили чай, Вера говорила, что никогда больше не будет встречаться с мужчинами, никогда и ни за что. Максим уверял её, что настоящий мужчина ещё встретится, и только Алина тихонько молчала. Ей тоже хотелось верить в то, что настоящий мужчина встретится. Но думать об этом, отчего-то, было волнительно.
Когда чай был выпит, а Вера, наконец, задремала на диване, укрытая пледом, – Максим вышел проводить Алину до такси. На улице моросил мелкий, противный дождь, но Алина вдруг поймала себя на том, что ей всё равно. Дождь – и дождь. Подумаешь.
– Спасибо вам, – сказал Максим. – Вы не должны были приезжать, но приехали. Вера этого не забудет. И я не забуду.
– Я не для вас приезжала, – сказала Алина быстрее, чем собиралась.
– Я знаю, – ответил он. – Поэтому и спасибо.
Такси подъехало. Алина села в машину и захлопнула дверцу. Но прежде чем водитель тронулся, она всё-таки обернулась и посмотрела на Максима, стоящего под дождём без зонта. Он поднял руку и чуть заметно махнул – не «прощай», а «до встречи».
И Алина поняла, что встреча обязательно будет. Потому что впервые за много лет ей хотелось, чтобы она была.
***
После разговора в квартире Веры прошло три недели. Снег сошёл, обнажив всё, что горожане прятали под ним всю зиму: собачьи следы жизнедеятельности, прошлогоднюю листву, одинокую детскую варежку и невероятное количество окурков. В воздухе запахло сырой землёй и чем-то ещё – тревожным, как обещание перемен.
***
Смеситель сломался в воскресенье утром. Сначала он просто капал – методично, как китайская пытка, – а потом, когда она попыталась затянуть вентиль, из него ударила струя ледяной воды прямо в лицо. Алина отскочила, выругалась (она, вообще-то, не ругалась, но в последнее время многое пересматривала), схватила тряпку и кое-как обмотала место прорыва. Вода продолжала сочиться, пузыря тряпку и издавая звук, похожий на сдавленный смех.
Олег когда-то был мастером на все руки. То есть он так говорил. На деле же он мог прикрутить полку, которая потом падала, и починить кран, который потом тёк ещё сильнее. Алина, глядя на мокрую тряпку, вспомнила, что полка в коридоре висит криво уже три года – Олег обещал перевесить её «на выходных», но на выходных ему всегда было некогда. То футбол, то встреча с друзьями, то «я устал, я зарабатываю деньги, дай мне отдохнуть». Кран тоже капал с незапамятных времён, и Алине давно следовало его починить, вызвать сантехника, раз уж так называемого мастера на все руки больше не было в этой квартире. Но Алине всё было как-то не до этого, и вот теперь нужно срочно что-то решать.
Она позвонила соседке, и та предложила своего племянника и добавила, что племянник «немного пьющий, но руки золотые, а парень холостой, ты присмотрись». Алина отказалась. Она стояла посреди кухни, мокрая, злая, с тряпкой в руках, и тут телефон зазвонил сам.
– Алина? – Верин голос был бодрый, почти весёлый. – Как вы себя чувствуете? Диету соблюдаете? Я тут творожную запеканку сделала, могу привезти.
– Запеканку? – не поняла Алина. – У меня тут смеситель сломался, воды по колено, не до запеканок.
– Ой! – воскликнула Вера с такой интонацией, будто смеситель был не просто смесителем, а личным врагом, которому она сейчас объявит войну. – А я ничем не могу помочь, я в этом ничего не понимаю. Но Макс может! Макс – инженер, он всё умеет. Я его сейчас пришлю.
– Не надо присылать, – быстро сказала Алина, чувствуя, как внутри что-то ёкает. – У него работа, неудобно.
– Сегодня же выходной, – отрезала Вера. – Он только что у меня был. Ждите, скоро будет.
И повесила трубку.
Алина переоделась в сухое, причесалась (зачем-то), подкрасила ресницы (глупость какая) и стала ждать. Сердце стучало быстрее обычного, в животе что-то пузырилось. «Язва, – сказала она себе, – это просто обострение. Врач говорил: никаких волнений, а я вечно волнуюсь».
Но это было не обострение. Она знала, как болит язва, а это было другое – лёгкое, пузырящееся, как шампанское в пластиковом стаканчике на школьном выпускном.
Максим приехал через сорок минут. С собой у него был металлический чемоданчик с инструментами. Одет он был не в пальто (наконец-то сменил гардероб по сезону), а в тёмно-зелёную ветровку, из-под которой выглядывал свитер, но теперь серый. От него пахло дождём, табаком и чем-то ещё – может быть, кофе.
– Доброе утро, – сказал он, переступая порог. – Вера сказала, у вас потоп. Показывайте масштаб бедствия.
Алина провела его на кухню, чувствуя себя почему-то неловко, как будто она не хозяйка квартиры, а студентка, сдающая зачёт. Максим оглядел обмотанный тряпкой смеситель, хмыкнул, открыл чемоданчик и принялся за работу. Движения у него были спокойные, точные, без суеты – совсем не такие как у Олега, который, когда «чинил» что-то, всегда гремел инструментами, ругался и требовал, чтобы ему подавали то ключ, то отвёртку, то «чего-нибудь попить, у меня тут адский труд, вообще-то».
– У вас прокладка сносилась, – сказал Максим, склонившись над смесителем. – И резьба немного сорвана. Кто-то до меня тут уже ремонтировал.
– Бывший муж, – сказала Алина, и в её голосе прозвучало столько яда, что Максим обернулся.
– Понятно, – сказал он коротко и вернулся к смесителю. – Я переберу весь узел. У вас есть фум-лента?
– Что?
– Фум-лента. – Он поднял голову. – Для герметизации. Хотя откуда у вас. Я свою взял.
И он снова склонился над смесителем. Алина стояла в дверях кухни и смотрела на его спину – широкую, надёжную, обтянутую серым свитером, – и думала, что это, наверное, первая спина мужчины за много лет, на которую ей хочется смотреть не с раздражением, а с чем-то совсем другим. С благодарностью, может быть. С доверием.
– Вы чай будете? – спросила она неожиданно для себя.
– Буду. Чёрный, без сахара.
Смеситель починили через сорок минут. Максим включил воду – она полилась ровно, послушно, без брызг, – и кивнул с удовлетворением мастера, который сделал работу хорошо. Алина протянула ему чашку. Он взял её, и их пальцы соприкоснулись на секунду – у него были тёплые, шершавые пальцы, пахнущие металлом и мылом, – и Алина отдёрнула руку быстрее, чем собиралась.
– А полка? – спросил Максим, допив чай и оглядывая коридор. – Вот эта, кривая. Давайте перевешу.
– Не надо, – сказала Алина. – Она уже три года кривая, я привыкла.
– А я не привык, – сказал он и уже доставал из чемоданчика уровень. – Я инженер, у меня профессиональная деформация. Я не могу спокойно смотреть на кривые полки.
Он перевесил полку. Полка встала ровно, как по линейке. Потом он заметил, что дверца шкафа скрипит, и смазал петли. Потом – что розетка в коридоре болтается, и закрепил её. Алина ходила за ним по квартире, как загипнотизированная. Кирилл, который, наконец, проснулся, сразу прилип к Максиму и начал задавать вопросы: «А это что? А это зачем? А можно я подержу отвёртку?» Максим дал ему подержать отвёртку, и Кирилл сиял так, будто ему дали подержать пульт от вселенной.
– Дядя Максим, а вы ещё придёте? – спросил Кирилл, когда ремонт был закончен.
Максим покосился на Алину. Алина сделала вид, что поправляет штору.
– Если мама позовёт, – сказал Максим.
– Мам, позови! – сказал Кирилл.
– Помолчи, – сказала Алина, но в её голосе не было строгости.
***
Планетарий был идеей Максима.
– Ты говорила, что любишь звёзды, – сказал он, когда они созванивались в очередной раз. А созванивались они теперь почти каждый день, по вечерам, когда Кирилл засыпал, и разговоры были ни о чём, но длились по часу.
Алина действительно это сказала. Она сама не помнила, но он запомнил. От этого у неё внутри разливалось что-то горячее, и она согласилась.
Планетарий располагался в старом здании с куполом, построенном ещё в шестидесятых. Кресла были неудобные, продавленные тысячами посетителей, но когда свет погас и купол ожил, Алина забыла обо всём. Звёзды высыпали на искусственном небе – яркие, дрожащие, невероятно близкие. Голос диктора, поставленный и бархатный, рассказывал о созвездиях, о галактиках, о том, что мы все состоим из звёздной пыли. Буквально. Каждый атом нашего тела когда-то был частью звезды.
Алина сидела в темноте, запрокинув голову, и вдруг почувствовала, как Максим берёт её за руку. Просто берёт – без спроса, без объяснений, – и кладёт её ладонь в свою. Его рука была большой, тёплой и сухой. Алина замерла. Она хотела отдёрнуть руку – вежливость, приличия, «мы знакомы всего ничего», – но не отдёрнула. Потому что в темноте планетария, под звёздами, которые когда-то взорвались, чтобы она могла сидеть здесь, приличия казались чем-то мелким и неважным.
Так они просидели весь сеанс, держась за руки, как подростки на последнем ряду кинотеатра. Алина думала, что у неё сын-второклассник, язва желудка и бывший муж, который ушёл сначала к Вере, а потом Снежане, но вот прямо сейчас, в этом продавленном кресле, под искусственными звёздами, она абсолютно, беспричинно, нелогично счастлива.
После сеанса они долго гуляли по вечернему городу. Максим рассказывал о своей работе: он проектировал вентиляционные системы для торговых центров, и это звучало невероятно скучно, но он рассказывал так, что это было интересно. В ответ она рассказывала о школе, о седьмом «Б», о том, как они пишут «бледнолицый, как поганка» и путают Печорина с Онегиным. Максим смеялся – негромко, но искренне, – и говорил, что никогда не любил литературу в школе, но теперь, кажется, готов полюбить.
Домой Алина вернулась поздно. Кирилл уже спал – с ним сидела Вера, которая теперь стала чем-то вроде внештатной няни и, кажется, была этому рада. Увидев Алину, Вера подмигнула:
– Хорошо погуляли?
– Хорошо, – сказала Алина, и ей вдруг захотелось обнять эту нелепую девочку в свитере с оленями. Она не обняла, но улыбнулась, и Вера улыбнулась в ответ.
В ту ночь Алина долго лежала без сна, глядя в потолок. В голове крутилась дурацкая мысль: Максим взял её за руку, и она не отдёрнула. Что будет дальше? Имеет ли она право на что-то, кроме одиночества и воспитания сына? Не рано ли? Не стыдно ли?
Где-то в глубине души звучал мамин голос: «Алина, сначала разберись с собой, а потом мужиков води». Но мама была в Твери и болела суставами, а рука Максима была тёплой и не требовала ничего взамен. Он не просил её разбираться с собой, не просил быть идеальной, не просил готовить ужин и стирать носки. Он просто держал её за руку под звёздами, и это было лучшее, что с ней случалось за очень, очень долгое время.
Засыпая, она думала: наверное, Вселенная знает, что делает. И если мы правда состоим из звёздной пыли, то где-то там, в составе Максима, есть атомы, которые когда-то были частью одной звезды с её атомами. И они узнали друг друга в темноте планетария. В этом не было ничего неправильного. В этом была физика. И химия. И ещё что-то, чему она пока не находила названия, но что делало её счастливой.