– Я ухожу, – сказал Олег и посмотрел не на жену, а куда-то в район её правого уха. – Совсем ухожу.
Алина держала в руках пакет с продуктами. В пакете лежали: пачка гречки, молоко, батон нарезной, куриные окорочка по акции в «Пятёрочке» – всё то, что составляло непритязательный фундамент их субботнего обеда. Окорочка были холодные, в пупырчатом пластике. Она опустила пакет на тумбу.
– Куда уходишь? – спросила она.
Голос у неё был твёрдый и совсем не выдавал растерянности и страха. Алина преподавала русский и литературу в школе, и этот голос умел перекрывать шум тридцати подростков, но здесь, в пустой прихожей, он вдруг показался ей совсем чужим.
– Это неважно, – Олег поморщился, как морщился всегда, когда она спрашивала что-то, требующее прямого ответа, который он не был готов дать. – Так сложилось. Я тебе оставлю денег на первое время. С Кириллом буду видеться по выходным.
Так сложилось. Великий пассивный залог русской измены. Не «я встретил другую», не «я разрушил семью», а – так сложилось. Как будто он сам был тут ни при чём, а просто стал жертвой обстоятельств непреодолимой силы.
Алина не заплакала и даже не стала устраивать скандал, хотя внутри, где-то под ложечкой, уже набухал горячий комок. Она смотрела на мужа и вдруг заметила то, на что не обращала внимания раньше: рубашка новая, а не та, которую он обычно носил: из дорогой ткани, лиловая, в тонкую серую полоску, явно купленная не в «Глория Джинс», а где-то в приличном месте. И пахнет от него не их общим стиральным порошком, а чем-то цветочным и сладким. Чужая женщина уже встроилась в него на уровне запаха, а, может, и специально брызгала его рубашку своим парфюмом, чтобы дать Алине понять, что теперь у неё есть соперница.
Олег ожидал истерики, слёз и даже, возможно, битья посуды об пол – он даже внутренне подготовился к этому, прикинул, что любимая кружка с надписью «Лучшему папе» стоит в посудомойке и, скорее всего, уцелеет. Но Алина не стала плакать и бить посуду. Она прошла на кухню, достала из пакета окорочка и принялась резать пластиковую упаковку ножницами, чтобы разделить окорочка на порции.
Запах чужой женщины ещё долго стоял в прихожей. Алина потом открыла настежь входную дверь, но запах соперницы, казалось, въелся в обои и не желал покидать дом.
Через три дня коллега по учительской, географичка Тамара Петровна, худая, как вобла, сообщила, что «его пассию» зовут Вера, та была выпускницей Тамары Петровны в прошлом и жила по соседству. Фамилию Алина не запомнила, но имя врезалось. Вера. Имя, означающее доверие, верность – вот уж поистине насмешка. Вере было двадцать пять (на восемь лет меньше, чем Анне, тут же подсчитала она автоматически). Вера была дизайнером-фрилансером, жила в съёмной квартире в новом жилом комплексе «Римский квартал».
Беды Алины на этом не закончились: Олег вдруг решил, что сын должен жить с ним, и подал иск на определение места жительства мальчика.
Алина, получив повестку, сначала заплакала, а потом позвонила своей институтской подруге Лизе, которая работала юристом по семейным делам.
– Хочет показать, что он хороший отец, – сказала Лиза, пережёвывая на том конце провода что-то хрустящее. – Это типично – у него новая самка, ему надо продемонстрировать ответственность. Не дёргайся, суд в девяноста девяти процентах оставляет ребёнка с матерью, если мать не алкоголичка. Ты же не алкоголичка?
– Нет, – сказала Алина. – Хотя, кажется, начинаю понимать этих людей, я бы и сама с удовольствием напилась, если бы не моя язва.
В суд она пришла в своём лучшем платье – тёмно-синем, с белым воротничком, в котором обычно ходила на родительские собрания. Сын Кирилл остался у соседки, которой Алина туманно объяснила, что «надо уладить формальности». Сыну было семь, он ходил во второй класс и всё понимал, но молчал. В последние дни он вообще стал как-то тише – как приёмник, у которого убавили громкость.
В коридоре суда Алина села на деревянную скамью, достала из сумки томик Чехова (она всегда носила с собой книгу, как другие носят талисманы) и сделала вид, что читает. Строчки плыли.
Олег явился не один. Рядом с ним шла девушка, и Алина, подняв глаза, сразу поняла, что вот она, та самая Вера. Соперница. Вера была… никакая. Вот что поразило Алину больше всего. Она ожидала увидеть хищную девицу в коже и красной помаде, а увидела худенькую, бледную девушку с хвостиком, в смешном свитере с оленями и в очках в тонкой оправе. Вера была похожа на библиотекаршу, на студентку-заочницу, на кого угодно, только не на разрушительницу семей. Она нервно теребила ручку сумки и смотрела в пол.
Алина почувствовала, как внутри поднимается волна – даже не гнева, а какой-то биологической, звериной ненависти. Ненависти к этой нелепой оленихе, которая пришла в чужую жизнь, как в супермаркет, и взяла с полки чужого мужа, как берут йогурт, не читая состав. Она встала. Книга упала на пол.
– Это вы Вера? – спросила Алина, и голос её, учительский, отработанный на сотнях родительских собраний, прозвучал как удар указки по столу. – Та самая?
Вера вздрогнула и подняла глаза. Глаза у неё оказались большущие, серые, испуганные, как у косули на трассе в свете фар.
– Я… да, – прошептала она.
И тут Алину прорвало. Всё, что копилось неделями – бессонные ночи, вопросы сына «а папа теперь будет жить с другой тётей?», счета за квартиру, которые Олег забыл оплатить, холодное место на кровати слева, – всё это выплеснулось потоком.
– Вы хоть понимаете, – говорила она, наступая, и Вера отступала, вжимаясь в Олега, который стоял с каменным лицом, изображая памятник непричастности, – вы хоть понимаете, что вы разрушили семью? Что у ребёнка теперь нет отца? Что этот человек десять лет жил со мной, я ему носки стирала, я его лечила, когда у него радикулит прихватывал, я его мать хоронила, пока он лежал с давлением – вы где тогда были? Вы ещё в школе на переменах «Киндер-сюрпризы» лопали! А теперь пришли – такая вся в свитерочке, – и забрали готовое? Думаете, с вами будет по-другому? Думаете, он вам не устроит то же самое через пять лет? Да вы…
Тут чья-то рука твёрдо взяла её за плечо. Не грубо, но с такой спокойной силой, что Алина осеклась на полуслове. Она обернулась.
Перед ней стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, в сером пальто, из-под которого выглядывал воротник тёмно-зелёного свитера. У него были очень спокойные глаза – тёмно-карие, почти чёрные, как пережжённый сахар. Пахло от него пахло чем-то древесным и табаком, но не сигаретами, а хорошим трубочным табаком – запах, который Алина помнила с детства, от деда, профессора-геолога.
– Пожалуйста, – сказал мужчина негромко, но так, что его услышали все в коридоре. – Пожалуйста, не надо. Вы имеете полное право злиться. Но Вера – моя сестра, я знаю её. Она просто запуталась, она не хотела ничего разрушать.
Брат. У разлучницы был брат. Алина посмотрела на него – снизу вверх, потому что он был выше её на целую голову – и вдруг поняла, что её ярость наткнулась на что-то непробиваемое, но не враждебное. Он не защищался, не нападал в ответ, не кривился. Он просто стоял и смотрел на неё – и в его взгляде не было ни осуждения, ни презрения. Там было что-то другое. Пожалуй, понимание. Так смотрят на человека, у которого болит – и ты знаешь эту боль, потому что у тебя самого болело, и ещё как.
– Меня зовут Максим, – добавил он чуть тише, уже обращаясь только к ней.
Алина выдернула плечо из его руки, подняла с пола книгу, сунула в сумку. Повернулась к нему спиной и отошла к окну, глядя на серый, слякотный февраль за стеклом.
Ненависть к Вере, к Олегу, ко всей этой дурацкой ситуации никуда не делась. Но к ней примешалось что-то новое – досада на саму себя. За то, что позволила себе сорваться. За то, что этот чужой мужчина видел её такой – взлохмаченной, орущей, как базарная баба. И за то, что ей вдруг стало интересно, почему у него такие усталые глаза.
Суд прошёл, как и предсказывала Лиза: ребёнка оставили с матерью. Олег вышел из зала с лицом оскорблённой добродетели. Вера семенила за ним. Максим замешкался в дверях, бросил на Алину короткий взгляд и вышел, ничего не сказав.
Алина пришла домой, разогрела Кириллу куриный суп, проверила у него уроки, постирала шторы, которые не стирала полгода, и только в одиннадцать вечера, когда сын уснул, села на кухне и заплакала. Плакала тихо, уткнувшись в кухонное полотенце, пахнущее стиральным порошком. Плакала о десяти годах, ушедших в песок. О том, что она, Алина Соболева, учитель года-2019, превратилась в «бывшую жену». И – стыдно признаться даже самой себе – о том, что у брата этой самой Веры такие спокойные, такие невозможные карие глаза.
***
Язва открылась утром, в четверг. Алина как раз проверяла диктанты седьмого «Б» – класс был шумный, ленивый, но не злой, и в диктантах попадались перлы вроде «бледнолицый как поганка» и «Печорин был человеком с большим внутреним миром и маленьким внутреним органом». Она машинально подчеркнула «внутреним» красной пастой, и тут боль пришла. Не такая боль, как бывает от несварения или голода, а настоящая. Как будто кто-то взял вязальный крючок, запустил под рёбра и начал медленно, с оттяжкой, проворачивать. Алина согнулась пополам над тетрадями, попыталась вдохнуть – воздух застрял где-то на полпути, как поршень в перегретом двигателе.
Алину положили в общую палату на шесть коек. Соседки попались пёстрые, как лоскутное одеяло: старуха, которая беспрерывно звала какую-то Нюру; молодая девица с панкреатитом, не выпускавшая из рук телефон; женщина средних лет с загадочным диагнозом, которая плакала по ночам; и ещё две, менявшиеся каждые три дня.
Главный врач, похожий на уставшего Чехова (пенсне, бородка, тихий голос), сказал, что язва небольшая, но запущенная, и что если бы Алина пришла на неделю позже, её бы везли прямиком на операционный стол. А так – придётся полежать в больнице.
Но это была не проблема. Главная проблема называлась Кирилл. Мальчику семь, он во втором классе, и он не может оставаться один. Мама Алины жила в Твери и болела суставами, подруга Лиза была в отпуске в Египте и высылала фотографии на фоне пирамид, не подозревая о катастрофе. Соседка по лестничной клетке, Ираида Семёновна, согласилась взять Кирилла на несколько часов, но у неё начинался приступ радикулита, она предупредила сразу: «Анечка, я бы рада, но спина – моя предательница».
Олег находился, по его собственным словам, «в командировке в Казани». Алина позвонила ему из приёмного покоя и, превозмогая боль и отвращение, изложила ситуацию. Олег выслушал, помолчал и сказал фразу, которая вошла в личный музей Алины под инвентарным номером «Незабываемое»:
– Я не могу сорваться и приехать. У меня встреча с региональным дистрибьютором. Давай я Веру попрошу, она дома всё равно.
Веру. Свою новую жену. Женщину, с которой они расписались через месяц после развода – в том самом загсе, где когда-то, десять лет назад, Алина в белом платье и с дурацкой фатой, которую ей навязала мать, расписывалась с Олегом.
Алина хотела сказать что-нибудь едкое, уничтожающее, но боль скрутила её именно в этот момент, и она просто выдохнула в трубку:
– Ладно.
И нажала отбой.
Так Вера вошла в её жизнь во второй раз.
Сначала Вера позвонила сама – и это было мучительно. Она говорила быстро, сбивчиво, извинялась каждые два слова, как будто именно она была виновата в язве Алины. Что, если подумать, было не так уж далеко от истины.
– Я заберу Кирилла из школы, – тараторила Вера. – У меня есть свободная комната в квартире, я всё приготовила. Ну, то есть не специально приготовила, она просто была, я дизайнер, я детские иногда оформляю… В общем, там нормально. Уроки я проверю. Я сама в школе хорошо училась, у меня по русскому пятёрка была. Ну, по математике, правда, четвёрка. В общем, я справлюсь. Вы не волнуйтесь, вам нельзя.
Алина слушала этот монолог, лёжа на больничной койке и глядя в потолок, и впервые за долгое время испытывала чувство, отдалённо напоминающее облегчение. Облегчение с примесью желчи, но всё же.
На следующий день Вера пришла в больницу. Она появилась в палате в три часа дня, в разрешённые часы посещений, и Алина, увидев её в дверях, чуть не подавилась больничным киселём, который подавали в гранёных стаканах и который имел консистенцию жидкого пластилина.
Вера была одета всё в тот же дурацкий свитер с оленями («У неё что, другого нет?» – машинально подумала Алина), в руках держала пакет. Волосы у неё выбились из хвоста, на носу сидели капли от растаявшего снега, и в целом она выглядела не как роковая разлучница, а как запыхавшаяся студентка, которая сдала курсовую в последнюю минуту.
– Здравствуйте, Алина, – сказала Вера, останавливаясь в проходе между койками. Голос у неё был тихий и какой-то неуверенный, как у ученицы, которую вызвали к доске, а она не выучила урок. – Я вам принесла… вот.
Она поставила пакет на тумбочку.
Алина посмотрела на пакет, потом на Веру, потом опять на пакет. Внутри у неё всё кипело. Та самая ярость, которую она выплеснула в суде, никуда не делась – она просто залегла на дно, как старая травма, и теперь снова поднималась. Эта женщина спала с её мужем. Эта женщина теперь живёт в квартире, которую Олег снимал на их общие сбережения. Эта женщина теперь забирает её сына из школы. А теперь она стоит здесь с пакетом, как будто имеет право.
– Мне ничего от вас не нужно, – сказала Алина сухо.
– Я знаю, что вам нельзя ничего есть почти, – словно не услышала её Вера и отступила на полшага назад, но пакет не взяла. – Но я принесла вам книжки, журналы, бельё, ну и всякое, что нужно в больнице. Я новое всё купила, вы не подумайте!
Всё это было произнесено скороговоркой, на одном дыхании, как будто Вера боялась, что если она остановится, то её перебьют. Алина хотела сказать что-нибудь убийственное, отчего эта девочка в оленях вылетит из палаты в слезах, но вместо этого просто отвернулась к стене. Стена была выкрашена бледно-салатовой масляной краской, и на ней кто-то выцарапал гвоздём короткое слово из трёх букв. Вера ещё постояла какое-то время и ушла.
Через несколько дней, когда Алине разрешили есть, Вера пришла снова. Принесла куриный бульон. На другой день – суп-пюре из тыквы. На четвёртый – паровые котлеты из индейки. На пятый – запечённые яблоки с творогом.
Алина принимала передачи молча. Вера приносила еду каждый день, как на работу, и в какой-то момент Алина поймала себя на том, что ждёт её прихода. Не просто ждёт еду, а ждёт её – эту нелепую девочку с хвостиком и дрожащими руками. Эту разлучницу, которая почему-то продолжала приходить.
Однажды вместо Веры пришёл Максим. На нём был тёмно-синий свитер с высоким горлом, и пахло от него всё тем же древесным одеколоном и табаком.
– Добрый день, – сказал он. – Вера занята срочным заказом, просила передать вам сырники. Сказала, что приготовила их на пару, вам такое можно.
И он поставил на тумбочку пластиковый контейнер. В контейнере были сырники, которые пахли творогом, ванилью и чем-то ещё – тем, чем пахнет нормальная жизнь, из которой Алина выпала так надолго. Алина лежала на больничной койке в трикотажной пижаме в мелкий голубой цветочек, неумытая, с волосами, собранными в кривой пучок на макушке. Она чувствовала себя безобразной и злилась – на себя, на него, на эти дурацкие сырники, на то, что он видит её такой.
– Вы что-то ещё хотели? – спросила она голосом, которым обычно объявляла оценки за диктант: «Смирнов – два, Петрова – три с минусом».
Максим посмотрел на неё. Не на больничную пижаму, не на кривой пучок, не на синяки под глазами – а на неё. Так, будто ничего этого не было, а была женщина по имени Алина, которая злится, потому что ей больно.
– Спросить хотел, – сказал он спокойно. – Как вы?
– Нормально, – отрезала Алина. – Как все. Лежу, в потолок смотрю.
– Хороший потолок, – сказал Максим, подняв голову. – Ровный. Не везде такой.
Алина невольно фыркнула.
– Вы всегда оцениваете потолки?
– Я инженер, – ответил он так, будто это всё объясняло. – Я вообще много что оцениваю. Полы, стены, коммуникации. Ваша больница, между прочим, построена в восемьдесят четвёртом году. Типовой проект. Запас прочности хороший, но вентиляция ни к чёрту.
– Это точно, – сказала Алина. – Вентиляция ни к чёрту. Особенно когда в соседней палате едят тушёную капусту.
Он улыбнулся. У него была хорошая улыбка, от которой морщины у глаз расходились лучиками.
– Я пойду, – сказал он. – Сырники ешьте, пока тёплые. Вера готовит не очень, но сырники у неё получаются. Она, вообще-то, хорошая, просто запуталась.
Последнюю фразу Алина уже слышала, поэтому не стала ничего комментировать.
Когда он ушёл, Алина открыла контейнер. Сырники были действительно тёплые и действительно вкусные. Она съела один, потом второй, а потом долго сидела, глядя в окно, за которым ветер гнал по карнизу остатки мартовского снега, и думала о том, что Максим не похож на брата Веры. Он был спокойный и прямой, как хорошо построенное здание. И когда он стоял рядом с её койкой, боль почему-то становилась меньше.
«Это всё сырники, – сказала она себе. – Сырники, и ничего больше».
Но в глубине души она знала: не только сырники...