Я вышла за пирогом и остановилась в коридоре. Сергей с Кириллом курили на лестничной клетке, дверь была прикрыта неплотно — как всегда у нас, защёлка слабая, давно пора менять. До меня доносились голоса. Я уже взялась за ручку кухонной двери... Взялась, и замерла.
— Да тёща ничего, нормальная баба, спокойная, — говорил Кирилл негромко, по-мужски, без рисовки. — Главное — оформим всё по-тихому, она и не дёрнется, ей уже за пятьдесят, ей много не надо.
Я отпустила ручку. Сделала шаг назад ко входу в квартиру. Очень аккуратно, чтобы ничем себя не выдать.
— Однушку мою ей с бабкой отпишем, на Ленинском которая, нормально. А эту разменяем, у меня знакомый риелтор, он быстро. Себе поновее с ремонтом возьмём и студию на Тимирязева, под сдачу. За пять лет отобьётся.
Сергей что-то пробурчал, я не разобрала. Кажется, спросил про Аню.
— А что Аня. Аня умная, она всё понимает. Мать ей и так всё оставит, чего тянуть.
Я тихо прошла в кухню, открыла кран. Помыла руки. Вытерла полотенцем. Полотенце было то самое, вафельное, с петушком — мама подарила лет десять назад на Восьмое марта.
Потом взяла пирог и вернулась к столу.
— Мам, ты чего так долго? — Аня смотрела на меня, чуть наклонив голову.
— К противню прилип, не хотела ломать, аккуратно перекладывала.
Зинаида Петровна сидела во главе стола, в новой кофте, которую я ей купила в августе. Шестьдесят, конечно, давно прошло — сегодня было восемьдесят. Я оговорилась в тосте, сказала «с шестидесятилетием», все засмеялись, и я тоже засмеялась.
Мы спели «каравай». Я пела громче всех. Кирилл стоял рядом с Аней, обнимал её за плечо, улыбался маме. У него хорошая улыбка, я с самого начала это отметила — открытая, без зажатости. Он умеет нравиться, и нравится сразу. Цветы носил, тяжёлые пакеты из «Пятёрочки» брал у меня из рук с порога. Я думала — повезло дочери.
Когда гости разошлись, я мыла посуду в одиночку. Аня с Кириллом уехали к нему, мама прилегла в спальне — она ещё перед застольем приняла валокордин, в коридоре до сих пор пахло им вперемешку с пирогом с повидлом. Сергей курил на площадке.
— Хороший у Анюты парень, — сказал он, заглядывая на кухню. — Серьёзный. Не из этих.
— Да, — сказала я. — Серьёзный.
Он не знал, что я слышала. Сергей вообще много чего не понимает, но я брата за это и люблю — он простой, как гаечный ключ.
Ночью я лежала и думала. Не о квартире — о словах. «Ей много не надо.» Мне действительно много не надо. Мне пятьдесят четыре, я двенадцать лет одна, живу с мамой, работаю на скорой, и не помню, когда последний раз покупала себе что-то кроме тапочек в «Светофоре». Мне правда не надо.
Дело было не в этом.
Дело было в том, как он это сказал. Спокойно. По-деловому. Как про машину, которую можно продать на запчасти, потому что хозяин уже старый и сам не доедет.
Утром я пошла на работу. Смена была тяжёлая, два инфаркта и одна бабка с давлением, которая держала меня за руку и говорила, что я похожа на её дочь. У бабки дочь жила в Краснодаре и не приезжала четыре года.
На второй день я позвонила нотариусу. Записалась на пятницу.
После работы заехала Аня, пила со мной чай и рассказывала про свадебное платье. Что нашла в салоне на Кольцовской, нежно-молочное, с длинным рукавом — мне такое нравится, она знает. Я кивала. Спросила, как Кирилл.
— Хорошо, — сказала она. — Он, мам, он же золотой. Просто немного... ну, прагматичный. Это не плохо.
— Конечно, не плохо.
— Он, кстати, говорил — нам бы подумать, как со всем... с квартирами. У нас же будет ребёнок когда-то. Чтоб всё по уму.
Я подлила ей чаю.
— Подумаем, Ань. Обязательно подумаем.
В пятницу я отпросилась на полдня и повезла мать к нотариусу. Она не удивилась, мы давно уже обсуждали квартирный вопрос и дела наследственные, так что в целом она была готова.
У нотариуса было душно, пахло принтером и почему-то мужским одеколоном. Женщина за столом, лет сорока, в очках, спросила, что мы хотим оформить.
— Договор ренты, — сказала я. — Пожизненное содержание с иждивением.
Она кивнула, без удивления. Хотя, наверное, не каждый второй приходит с такой просьбой.
— То есть квартира переходит к вам, а мать сохраняет право проживания, и вы обязуетесь её содержать?
— Да. И ещё завещание. Если со мной что — доли поровну дочери и брату. И мама живёт там до конца. Это можно прописать?
— Можно.
Пошлину я отдала наличными, как раз получила премию за квартал. Копии потом положила в сейф на работе — у нас в подсобке стоит маленький, для документов и личных вещей, у меня там ещё мамины медали хранятся, ей вручали как ветерану труда.
Дочери ничего не сказала.
Прошла неделя, две. Кирилл стал заезжать чаще. Спрашивал про мамино здоровье, предлагал свозить её на дачу — у его знакомого дача в Рамони, можно на выходные. Я благодарила, отказывалась мягко. Говорила — мама не любит чужие места.
Через месяц после нотариуса я была на смене, когда позвонила Аня. Голос у неё был такой, что я сразу села.
— Мам, вы что сделали с квартирой?
— Оформили ренту. А что?
Молчание. Долгое.
— Кирилл узнал. От тёти Гали из соседнего подъезда, она на работе видела документы. Он... мам, он сейчас орёт.
— Пусть не орёт. Не на тебя.
— Мам, зачем ты так?
Я ничего не ответила. Просто слушала, как она дышит в трубку.
— Приезжай вечером, — сказала я. — Чаю попьём.
Она не приехала. Приехала на следующий день, без него.
Дальше я знаю обрывками. Кирилл сначала холодел постепенно, как остывает чайник. Потом начал говорить ей — мать тебе не доверяет, значит, и ты сама с гнильцой какой-то. Аня терпела. Потом он уехал в Бобров, к матери, «подумать». Студию на Тимирязева, как мне потом сказала соседка Галя — а Гале не верить нельзя, у неё в МФЦ всё на ладони, да ещё и связи везде, — он смотреть ездил, но без первоначального взноса банк ему отказал.
Аня пришла ко мне в субботу вечером. Села на кухне, на стул, где всегда сидит. Долго молчала.
— Мам, я ведь слышала, — сказала она наконец. — Ещё летом слышала. Он при мне говорил — «наследство, которое всё равно твоё». Я думала — пройдёт. Думала, это потому что он мало вас знает.
Я налила ей чаю. Поставила розетку с вареньем — крыжовенным, мама варила ещё в августе.
— Прошло же, — сказала я.
Она засмеялась сквозь слёзы. Странно так засмеялась, коротко.
Мама зашла на кухню в халате, в тапочках. Посмотрела на нас, ничего не спросила. Села рядом, положила Ане руку на спину и стала гладить — медленно, как гладят маленьких. Потом подняла глаза на меня.
— Ирочка, — сказала она тихо. — Ты в тот вечер, на юбилее, какая-то другая была. Я ведь видела.
— Пирог подгорел снизу, мам. Я расстроилась.
Она кивнула. И больше не спрашивала.
Чайник снова засвистел. Я встала его выключить. На подоконнике стояла та самая хрустальная салатница со щербинкой — я её так и не убрала после юбилея, всё руки не доходили. В ней теперь лежали мандарины.
Скоро Новый год.
Благодарим за чтение и будем рады вашей подписке на наш канал! Новые истории каждый день — искренние, без прикрас!