За моим столом сидели двое, которые пришли забрать у меня квартиру.
Молодая женщина с букетом, которую я знала как Регину, добрую девочку из несуществующего собеса. И незнакомый мужчина в костюме, лет пятидесяти, с кожаной папкой. Их нотариус. Тот, что должен был оформить всё как надо и в нужную им сторону.
Я поставила перед ними чашки. Налила чай. Синяя Димина чашка стояла на своём месте, напротив меня, и сегодня я была рада, что она тут. Будто Дима тоже сидел за столом и смотрел.
— Ну что, Тамара Сергеевна, — ласково начала Регина. — Не волнуйтесь. Сейчас всё по-быстрому подпишем, и заживёте спокойно.
Рука моя в кармане фартука нащупала маленькую кнопку и нажала. Тихий щелчок. Никто не услышал.
— Подписывайте, — сказала я. — Только покажите сначала, что я подписываю. Я женщина старая, бумаги люблю читать.
Пусть говорят
Мужчина открыл папку и разложил передо мной листы.
— Договор пожизненного содержания с иждивением, — сказал он скучным голосом человека, который повторял это сто раз. — Вы передаёте принадлежащую вам квартиру, а наша сторона обязуется обеспечивать вам уход, питание, медицинскую помощь до конца жизни. Стандартная практика, не волнуйтесь.
Он говорил гладко, не глядя мне в глаза, глядя в свои бумаги. Регина сидела рядом, подавшись вперёд, и взгляд её бегал с моего лица на ручку, которую она уже приготовила и положила возле договора. Хорошая ручка, дорогая, не чета моим. Видно, для торжественного случая держала.
— Вот тут подпись, и тут, и на третьем листе, — мужчина показывал пальцем. — Я как нотариус заверяю, всё законно. Регина Андреевна будет вашим плательщиком ренты.
— А кто будет ухаживать? — спросила я. — Вот эта девочка?
— Я, Тамара Сергеевна, я, — заворковала Регина. — Кто ж ещё. Я ж вас люблю как родную.
— А если не будете? Если подпишу, а вы перестанете ходить?
Мужчина и Регина переглянулись. Быстро, едва заметно. Я этот взгляд знаю.
— Ну что вы такое говорите, — сказал мужчина. — Всё по закону.
— А вы мне вот что объясните, — я отпила чаю. — Племянница ваша вчера сказала: поприсматриваем первое время, а дальше как пойдёт. Это как понимать, «как пойдёт»?
Регина запнулась. Чашка дрогнула в её руке.
— Я не так выразилась, Тамара Сергеевна. Вы не поняли.
— Я всё поняла, — сказала я спокойно. — Я сорок лет проработала бухгалтером. Я понимаю бумаги лучше, чем вы думаете.
Мужчина наконец поднял на меня глаза. И что-то в моём лице ему не понравилось. Слишком я была спокойная для старухи, которую разводят. Слишком ровно держала чашку.
— Так вы подписываете или нет? — спросил он уже жёстче, без скуки. — У меня времени мало.
— Сейчас, — сказала я. — Дайте только свои очки надену, бумаги почитать.
Я не спеша надела очки. Те самые, в которых сорок лет читала ведомости и ловила чужие приписки. И сквозь них посмотрела на этих двоих ещё раз, медленно, как смотрела когда-то на подозрительный отчёт. Регина улыбалась, уверенная. Мужчина барабанил пальцами по папке.
Они и правда думали, что дело сделано.
Моя папка
Я отодвинула их договор в сторону. Аккуратно, не комкая. И положила на стол свою папку, чистую, купленную нарочно.
— Тут мои бумаги, — сказала я. — Свидетельство на квартиру. Договор приватизации. Всё на меня, всё с печатями, я сама собирала в девяносто пятом. Эту квартиру у меня не «переписать». Её можно только подарить или продать, по моей доброй воле и в трезвом уме. А я вам её не дарю.
Регина открыла рот. Мужчина начал складывать свои листы обратно в папку, быстро.
— А теперь послушайте, что я ещё знаю. — Я достала жестяную коробочку из-под чая и поставила рядом. — Нет никакого социального центра «Тёплый дом». Я проверяла. Поликлиника никаких списков не выдаёт, за это под суд. Не было у меня подруги Людмилы Соколовой, и в Кисловодске я отродясь не была, я в семьдесят девятом работала, не до санаториев. Контора ваша по адресу Кооперативная, семь, это жилой дом, там бабушки на лавочке, сорок лет никаких юристов. Я и туда съездила.
В кухне стало очень тихо. Только чайник на плите остывал и потрескивал.
— Вы… вы что, следили? — тихо спросила Регина, и в голосе её уже не было ни капли мёда.
— Я считала, — сказала я. — Я всю жизнь считаю. И всё сошлось.
Я посмотрела на неё, на её красивое, ещё минуту назад такое доброе лицо.
— Ты ведь умная девочка, Регина, — сказала я без злости. — Ты мне кран починила, мусор выносила. Ты придумала мне покойную подругу, чтобы я тебе поверила. Ты видела на столе чашку моего покойного мужа и сказала, что это любовь. А сама в это время фотографировала мои документы. Знаешь, что самое подлое? Не квартира. Подлее всего, что ты пришла к старухе, у которой одна радость осталась, чтоб кто-то на кухне посидел. И эту радость ты тоже хотела продать.
Регина молчала. Впервые за все наши встречи ей нечего было сказать.
Яков Тимофеевич
В дверь позвонили.
Регина дёрнулась, мужчина привстал. Я не торопясь пошла открывать. На пороге стоял Яков Тимофеевич, в своём старом пиджаке, с потёртым портфелем, основательный, как скала. А за его спиной, на лестничной площадке, маячил участковый, молодой парень в форме.
— Здравствуйте, — сказал Яков, входя и снимая шляпу. — Яков Тимофеевич, нотариус. Сорок лет стажа, из них пятнадцать в городской палате. А вы, простите, кто? Покажите-ка ваши документы, коллега. Лицензию, удостоверение. Раз вы нотариус и заверяете договор.
Мужчина в костюме побелел. Он смотрел на Якова, на участкового за дверью, на мою папку, на коробочку, и до него доходило, что попал он не на тихую старушку, а в ловушку, которую сам же и помог построить.
— Я… мы… это недоразумение, — забормотал он, запихивая бумаги в портфель. — Мы, пожалуй, пойдём. Никакого договора не было.
— Был, — сказал Яков спокойно. — Вот он, у вас в папке, не прячьте. И есть запись, как вы его сейчас предлагали, слово в слово. И свидетели. И заявление в полиции уже лежит, я вчера позаботился. А лицензии у вас, голубчик, нет, я по лицу вижу. Настоящий нотариус на дом со «своим клиентом» договоры дарить не ходит. Садитесь. Сейчас будем разговаривать все вместе, при участковом.
Мужчина сел. Ноги, видать, не держали. Регина вцепилась в свой букет так, что хрустнули стебли.
— Это всё он, — вдруг сказала Регина, кивнув на мужчину. — Я не знала, я думала, мы правда помогаем…
— Помолчи, — оборвал её мужчина сквозь зубы.
И в этом «помолчи» было всё. Вся их забота, весь их «Тёплый дом». Друг друга они сдавали быстрее, чем я успела налить вторую чашку.
Стёпа
И тут хлопнула входная дверь, которую я не заперла.
В коридоре загремело, и на кухню влетел Стёпа, мой Стёпа, небритый, помятый после ночи за рулём, с диким взглядом.
— Мам! Мама, ты как?! — Он бросился ко мне, схватил за плечи, оглядел, цела ли. — Я гнал как мог, пробка на въезде, я думал, не успею.
— Успел, сынок, — сказала я. — Ты как раз вовремя. Познакомься. Вот эта девушка хотела стать твоей мамой вместо тебя. И квартиру нашу заодно.
Стёпа повернулся к Регине. Я никогда не видела у сына такого лица. Он всё понял в одну секунду, без объяснений, как понимают мужчины, когда чужой залез в их дом. И стало ему, я видела, невыносимо стыдно. Не за неё. За себя. За три года звонков на семь минут, за «как разгребусь, мам», за пустую материну кухню, в которую он не приезжал, а чужая девочка приходила с тортом и чинила кран.
Он опустился рядом со мной на табуретку, взял мою руку в свои, большие, шершавые. Руки у него отцовские, Димины.
— Прости, мам, — сказал он совсем тихо, только мне. — Я тебя одну бросил. Больше не брошу.
— Знаю, сынок, — сказала я. — Знаю.
Потом он поднялся и повернулся к этим двоим. Выпрямился. Стал как Дима, когда тот сердился, большой и страшный.
— Уходите, — сказал он тихо. — Пока я по-хорошему прошу.
Точка
Регина встала. И, удивительное дело, попыталась ещё играть.
— Тамара Сергеевна, ну как же так, — она прижала руки к груди, и в глазах её стояли слёзы, настоящие на вид. — Я ж от чистого сердца. Вы одна, вам помочь некому. Я же о вас заботилась.
Я посмотрела на неё. На молодую, красивую, ловкую. На ту, что чинила мне кран и плакала про моё одиночество, а сама фотографировала мой техпаспорт.
И сказала то, что держала наготове все эти недели.
— Заботу, девочка, я от расчёта отличу, — сказала я. — Сорок лет чужие деньги считала. Свои уж как-нибудь сберегу.
Регина дёрнулась, как от пощёчины. На секунду маска слетела совсем, и я увидела не добрую девочку и не плачущую жертву, а злое, расчётливое лицо человека, у которого из рук уплыло то, что он считал уже своим. Потом она подхватила свой букет, зачем-то, прижала к груди и пошла к двери. Мужчина за ней, бочком, прижимая портфель к животу.
— Старая ведьма, — прошипела Регина уже в коридоре, не оборачиваясь. — Всё равно одна подохнешь.
— Может, и одна, — сказала я ей вслед спокойно. — Но в своей квартире. И при памяти.
Участковый вышел следом за ними, сказал, что придётся проехать и дать объяснения, заявление уже есть, Яков Тимофеевич вчера постарался. Дверь за ними закрылась.
Я не злорадствовала. Не кричала. Я просто стояла посреди своей кухни, в своём тёмно-синем платье, рядом с сыном и старым другом мужа, и смотрела, как уходит из моего дома чужая забота. Тихо уходит. Как и пришла.
Яков Тимофеевич выдохнул, сел, вытер лоб платком.
— Ну, Тома, — сказал он. — Дима бы тобой гордился. Ферзя ты им не отдала.
— Я пешками, Яков, — сказала я. — Я всегда пешками. Тихий счёт.
Эпилог
Прошло три недели. Стёпа теперь звонит подолгу, а в субботу приезжал, и я испекла ему пирог с капустой, целый противень, и не было неприлично, потому что было кому есть. Сегодня на чай заглянул Яков Тимофеевич, играть в шахматы и вспоминать Диму.
Я достала сервиз, тот самый, который кто-то называл рухлядью, и налила две чашки. Себе и гостю. А синюю, Димину, поставила рядом на полку, чтобы он был с нами, но не вместо живых.
Таких историй у меня за семьдесят лет накопилось много, расскажу ещё. А вы своим сегодня позвоните. Не на семь минут.