До четверга оставалось два дня, и я готовилась. Только не к тому, к чему меня готовила Регина.
Я не покупала нарядное платье. Я доставала из стола настоящие документы на квартиру, те самые, что собирала сама в девяностые, выстаивая очереди с термосом. Свидетельство о собственности. Договор приватизации. Все печати, все подписи, всё на месте, как у меня всегда всё на месте. Раскладывала на столе, проверяла, складывала обратно в новую папку. Не в ту, дерматиновую, а в чистую, купленную нарочно.
Регина готовила одну бумагу. Я готовила другие. Чья пачка ляжет на стол первой, тот и выиграет. Я сорок лет знала: кто пришёл с правильной бумагой, тот и прав, как бы громко ни кричал тот, кто пришёл с пустыми руками.
Синюю Димину чашку я в эти дни снова поставила на стол. Пусть стоит. Мне нужно было чувствовать, что я не одна, а одной фотографии мужа и пустой чашки иногда мало. Поэтому я сделала то, чего Регина запретила мне строго-настрого.
Я позвонила сыну.
Звонок, который я не должна была делать
Стёпа взял не сразу. Потом взял, на бегу, как всегда.
— Мам? Случилось чего?
— Случилось, Стёпа. — Я держала трубку обеими руками. — Ты сядь, если стоишь. И послушай меня, не перебивай, как ты любишь.
Что-то в моём голосе его остановило. Он замолчал. Я слышала, как он сел.
И я рассказала. Всё, по порядку, как привыкла, по фактам. Про девочку из собеса, которой не из собеса. Про кран и торты. Про покойную маму Людмилу, которой не было. Про адрес, где живут люди. Про договор пожизненного содержания. Про четверг, двенадцать часов, и про то, что подписать его должна я, одна, никому не говоря, особенно сыну.
Стёпа молчал долго. Я слышала его дыхание.
— Мам, — сказал он наконец, и голос у него был не на бегу. — Мам, ты почему мне раньше не сказала?
— А ты бы услышал? — спросила я тихо. Не в упрёк. Просто.
Он не ответил. И в этом молчании было всё. Три года звонков на семь минут. Три года «как разгребусь». Три года, в которые в мою жизнь вошла чужая девочка и сделала то, что должен был делать он. Носить сумки. Чинить кран. Сидеть на кухне. Только она пришла за квартирой, а он не пришёл вовсе.
— Я приеду, — сказал Стёпа. — Мам, я завтра возьму отгул и приеду. К четвергу буду. Ты только не подписывай ничего, слышишь? Ничего не подписывай.
— Не подпишу, сынок, — сказала я. — Я уже всё придумала. Мне только нужно, чтоб ты был рядом. Не для бумаг. Просто рядом.
Он сопел в трубку, как сопел в детстве, когда сдерживал слёзы и не хотел, чтоб я видела.
— Буду, мам. Прости меня. Я… я закрутился просто. Думал, у тебя всё нормально. Ты ж никогда не жалуешься.
— Не жалуюсь, — согласилась я. — Бабушка не велела. Кто жалуется, говорила, тот руки опускает.
— Узнаю бабушку, — Стёпа усмехнулся сквозь что-то мокрое в голосе. — Мам. Ты лучшая. Я к двенадцати буду, костьми лягу, а буду.
Я положила трубку и долго сидела.
Вот ведь как вышло. Чтобы родной сын сказал мне «прости» и сорвался за шестьсот вёрст, понадобилась мошенница с тортом. Я-то для него три года была мебелью, как этот ковёр на стене, висит и висит, есть не просит. А тут чужая беда встряхнула, и оказалось, что он у меня живой, и любит, и боится за мать. Не знаю, плакать мне или этой Регине спасибо сказать.
Я налила себе чаю в свою чашку. Синяя стояла напротив, пустая. Я посмотрела на неё и подумала: ничего, Дим. Скоро в доме снова будут живые голоса. По-разному, но будут.
Мы готовим четверг
Яков Тимофеевич пришёл в среду, основательный, в старом своём пиджаке, с потёртым портфелем.
Мы сели на кухне и разложили всё. Мою коробочку. Чеки. Листочки с датами и словами Регины. Мои настоящие документы на квартиру. Яков смотрел, кивал, что-то помечал на полях своим карандашом.
— Хорошо, Тома, — сказал он. — Очень хорошо собрала. С таким и в суд не стыдно. Но до суда мы доводить не будем, если по-умному. Сделаем тихо, у тебя дома, в четверг.
Он объяснил, что задумал. Я слушала и кивала. Не буду пересказывать всё заранее, скажу одно: к двенадцати часам четверга у меня дома должны были оказаться нужные люди и нужные бумаги. Яков всё брал на себя, у него и правда остались связи, и слово его ещё что-то весило в городе. Участкового он обещал предупредить, на всякий случай, чтоб был неподалёку.
— Главное, Тома, — сказал он на прощание, застёгивая портфель. — Когда они придут, ты не кричи и не суетись. Ты сиди спокойно, как сидела сорок лет за своим столом. Пусть они говорят. Пусть он раскроет свою папку. А ты включишь вот это.
И он положил передо мной маленький диктофон. Старенький, с кнопками, не из тех, что в телефонах. Я в телефонах путаюсь, а кнопку нажать сумею.
— Пусть сами всё и расскажут, — сказал Яков. — Своими словами. Мошенник губит себя языком, Тома. Всегда. Он же тебя за дурочку держит, за божий одуванчик. А кто другого держит за дурака, тот при нём и расслабляется, и болтает лишнее.
Я кивнула. Это я и сама знала, за сорок лет насмотрелась на тех, кто расслаблялся при «тихой бухгалтерше из угла».
— Яков, — сказала я. — А не страшно тебе? Ты ж старый, как и я. А там люди серьёзные, ты сам говорил.
Он посмотрел на меня поверх очков, долго.
— Тома, — сказал он. — Мы с Димой твоим войну детьми застали, голод застали, девяностые эти бандитские пережили. Чего мне бояться девочки с тортом и жулика в костюме? Я сорок лет за нотариальным столом сидел, я таких насквозь видел. Поздно мне теперь бояться. Стыдно будет, если струшу.
Я проводила его до двери. На душе было тяжело и спокойно разом, как перед большой, но честной работой.
Регина проговаривается
В среду вечером Регина забежала на минутку, проверить, не передумала ли старуха.
Я напоила её чаем. Включила, между прочим, диктофон в кармане фартука, заранее. Сорок лет фартук, привычка, карман удобный.
— Завтра большой день, Тамара Сергеевна, — щебетала Регина. — Вы не волнуйтесь. Наш нотариус всё оформит, он опытный, душевный. Подпишете, и заживёте спокойно, под присмотром.
— А присмотр-то будет? — спросила я. — Я ж старая, мне уход нужен.
— Будет, будет, — отмахнулась она легко.
И тут она проговорилась, как проговариваются, когда считают дело уже сделанным.
— Ну, первое время поприсматриваем, конечно. А там видно будет. Главное бумаги, Тамара Сергеевна, бумаги. Подпишете, а дальше уж как пойдёт.
«А дальше уж как пойдёт». Я это запомнила. И диктофон запомнил.
— А сын-то ваш не объявится? — спросила Регина уже в дверях, чуть напряжённо.
— Какой сын, — сказала я. — Нет у меня никого. Одна как перст.
Регина расцвела.
— Вот и хорошо. То есть, ну, я в смысле, что мы теперь ваша семья. Спокойной ночи, Тамарочка Сергевна. Завтра в двенадцать.
Дверь закрылась. Я вынула диктофон из кармана, выключила. На пальцах он был тёплый.
«Поприсматриваем первое время, а там как пойдёт». «Главное бумаги». Вот и весь их уход. Я всё посчитала верно, до копейки. Завтра в двенадцать.
Четверг, двенадцать часов
В четверг я встала, как всегда, рано. Прибралась, хотя и так чисто. Надела не нарядное платье, а своё обычное, тёмно-синее, в котором ходила в церковь и на кладбище к Диме. Достала из серванта сервиз, тот самый, который Регина звала рухлядью и обещала заменить на красивый. Перемыла каждую чашку, хотя они и так были чистые. Расставила на столе, как ставила на наши с Димой праздники. Синюю Димину поставила на своё место, напротив.
Пусть видит этот их человек в костюме, что приходит не к одинокой выжившей из ума старухе, а в дом, где есть память, есть порядок и есть хозяйка. Стол накрыт. Только подавать на нём будут не то, чего они ждут.
Стёпа позвонил в десять, сказал, что подъезжает к городу, будет к двенадцати. Голос усталый, ночь за рулём, но живой, мой. Яков обещал быть без четверти.
Я села за стол и стала ждать. Руки сложила на коленях, чтоб не выдавали. Сердце стучало, но голова была холодная и ясная, как всегда в день большой проверки. А это и была проверка. Самая главная в моей жизни.
В половине двенадцатого я не выдержала, подошла к окну. Двор был пустой, только дворник мёл у первого подъезда да кошка грелась на лавочке. Ни Стёпиной машины, ни Якова. Я посмотрела на часы на плите. Двадцать минут осталось.
«А вдруг не успеют, — кольнуло меня. — Вдруг Стёпа застрял на трассе, авария, мало ли. Вдруг Якову плохо стало, он же старый. И останусь я одна, с этой девочкой и её человеком в костюме». На секунду мне стало по-настоящему страшно, до холода в ногах. Старуха одна в квартире против двоих, которые пришли за её жильём.
А потом я вспомнила бабушку. Как она пережила две войны, голод, как одна поднимала маму мою на той самой газовой плите. И сказала себе: ну уж нет. Я не для того сорок лет считала и всё про них вызнала, чтобы в последнюю минуту расклеиться. Придут мои или не придут, а я своё дело сделаю. Бумаги у меня правильные. Правда у меня правильная. Этого не отнять.
Я отошла от окна и снова села к столу. Без пяти двенадцать в дверь позвонили.
Я посмотрела в глазок. На площадке стояла Регина, нарядная, с букетом, а рядом с ней незнакомый мужчина в костюме, лет пятидесяти, с кожаной папкой под мышкой. Их нотариус, надо думать. Тот, что всё оформит как надо и в нужную сторону посмотрит.
А Якова не было. И Стёпы не было. Без пяти двенадцать, а их обоих не было.
Я постояла секунду, держась за дверной косяк. Потом выдохнула, как выдыхала перед тем, как подписать годовой отчёт. И открыла дверь.
— Проходите, — сказала я спокойно. — Я вас ждала.
Они вошли. Регина сунула мне букет, мужчина оглядывал прихожую цепким взглядом, прикидывал метраж. Я провела их на кухню, к накрытому столу, где стояли чашки и лежала моя чистая папка с документами, которую они приняли за приготовленную к подписанию.
— Присаживайтесь, — сказала я. — Чаю?
И пошла ставить чайник, спиной к ним, чтобы они не увидели моего лица. А рука моя в кармане фартука уже нащупала маленькую тёплую кнопку.
────────────────────────
Продолжение следует. Финал выйдет 27 июня в 19:07. Что Тамара выложит на стол вместо подписи, успеют ли Яков и Стёпа и чем для Регины и её нотариуса закончится этот чай. Подпишитесь, если хотите узнать, чем всё закончится, так финал не пройдёт мимо вас.
Откроется в день выхода.