Я и теперь наливаю две чашки.
Себе и Диме. Его синяя, в белый горошек, с щербинкой на ручке. Дима ушёл три года назад, в марте, тихо, во сне, будто извинился и не стал меня будить. А чашку я мою каждое утро и ставлю напротив. Глупость, я знаю. Семьдесят лет, а веду себя как маленькая. Но руки сами берут две, и я с руками не спорю. Они у меня всегда были умнее головы.
Сахар Дима не клал. Я кладу полторы ложки. Сижу, грею ладони о горячее стекло, смотрю на его пустую чашку и рассказываю ей, что снилось, какая на улице погода, не подорожала ли опять гречка. Гречка подорожала. На одиннадцать рублей за месяц, я считала по чекам.
Чеки я храню. Сорок лет проработала бухгалтером, привычка въелась в пальцы. Дима смеялся: «Тома, ну зачем тебе бумажка за хлеб?» А я не выбрасываю. Положу в коробку из-под зефира, к остальным, и спокойнее на душе. Цифры не врут и не уходят во сне. Цифры всегда на месте.
Пенсия у меня двадцать одна тысяча четыреста. Я её делю на месяц с первого дня, как получу. Сначала откладываю на квартиру и свет, это святое, это в отдельный конверт. Потом на лекарства, у меня их пять наименований, давление и сердце. Потом на еду. На остальное остаётся немного, но мне хватает. Я привыкла считать, и мне не стыдно считать. Стыдно не считать и жить не по средствам, так бабушка говорила, а бабушка пережила две войны.
Сын обещает приехать
Сын у меня один. Стёпа.
Живёт за шестьсот километров, в большом городе, работает на вахте, дома бывает наездами. Звонит. Не каждый день, но звонит, и я научилась этому радоваться без обиды. Обида тут лишняя, она только сердце ест, а сердце мне ещё пригодится.
В прошлый раз говорили в воскресенье. Семь минут. Я засекла по часам на плите.
— Мам, ну ты как? Жива-здорова?
— Жива, Стёпа. Давление вот скачет.
— Таблетки пей. Я тебе денег переводил, дошли?
— Дошли, сынок. Спасибо.
— Слушай, ма, тут бригаду гонят, я перезвоню. На той неделе, лады?
— Лады, — сказала я. — Ты приезжай, как разгребёшься. Я пирог твой испеку, с капустой.
— Обязательно, мам. Как разгребусь.
Он разгребается уже третий год. Я не в укор, у него своя жизнь, двое детей, ипотека, я всё понимаю. Просто пирог с капустой я в последний раз пекла на сорок дней по Диме. С тех пор не для кого. На одну себя пирог не ставят, это даже неприлично как-то, целый противень на одну старуху. Я и плиту-то большую зря жгу.
Раньше нас было трое за этим столом. Потом двое. Теперь я наливаю две чашки, чтобы было не одна.
Квартира у нас хорошая. Двушка, четвёртый этаж, окна на тополя. Дима получал её ещё от завода, в восемьдесят четвёртом, мы тогда со Стёпой плясали по пустым комнатам. Потом приватизировали, в девяностые, всё чин по чину. Я сама бумаги собирала, ходила по кабинетам, выстаивала очереди с термосом, и в БТИ ходила, и в ЖЭК, и куда только не. Зато теперь это всё моё, до последнего гвоздя. Сорок восемь квадратов, четвёртый этаж, и больше у меня ничего своего на свете нет. Пенсия да эти стены.
На стене ковёр, который мы покупали по очереди, по записи. На окне герань, ей пятнадцать лет, она старше моего вдовства. В серванте сервиз, который доставали два раза в год, на Новый год и на Стёпин день рождения. Тихо. Чисто. Пусто.
Вечерами я включаю телевизор. Не смотрю, просто чтобы в квартире был чей-то голос.
Стук в дверь
В тот четверг в дверь позвонили в половине пятого.
Я никого не ждала. Почтальонша приходит первого, пенсия мне на книжку капает, в гости ко мне ходить давно некому, подружки кто на кладбище, кто у детей по другим городам. Я посмотрела в глазок. На площадке стояла молодая женщина, аккуратная, в светлом плаще, с папочкой под мышкой. Улыбалась прямо в глазок, будто знала, что я смотрю.
— Кто там?
— Тамара Сергеевна? Здравствуйте! Я из социального центра, «Тёплый дом». Можно на минуточку?
Голос приятный. Тёплый, под стать названию. Цепочку я всё-таки не сняла, открыла на ладонь.
— Из какого центра?
— «Тёплый дом», у нас программа для одиноких пожилых. Совершенно бесплатно, вы не пугайтесь. — Она засмеялась, легко так. — Помощь по хозяйству, продукты принести, лекарства. Вас по спискам из поликлиники передали, вы же одна проживаете?
Откуда у неё моё имя-отчество, мой возраст и что я одна, я тогда не задумалась. В поликлинике, наверное, и правда есть какие-то списки, мало ли что у них там есть. Я сняла цепочку.
Звали её Регина. Она разулась сразу, без напоминания, поставила туфли носками к стене, ровненько. Это меня и подкупило, наверное. Мелочь, а приятно: человек уважает чужой пол, чужой дом.
— Ой, как у вас чисто, — сказала она, оглядываясь. — И герань какая. У моей бабушки точно такая была, красная.
— Розовая, — поправила я. — Это розовая.
— Розовая, да. — Она улыбнулась. — Я в цветах путаюсь.
Мы сели на кухне. Я поставила чайник, достала вафли, те, что подешевле, по акции брала, девятнадцать рублей пачка. Регина рассказывала про центр: ходят к таким, как я, помогают, кому самому тяжело. Сумки из магазина дотащить, в аптеке очередь отстоять, лампочку вкрутить. Денег не берут ни копейки, всё, говорит, от города, программа такая, помощь одиноким. Говорила гладко, ни разу не запнулась, ни разу не подбирала слово.
— А давайте я вам прямо сейчас чем-нибудь помогу. — Она встала. — Кран вон у вас в ванной капает, я с порога слышу. У меня и ключ с собой, я рукастая.
И ведь починила. Достала из сумочки маленький разводной ключ, подлезла под раковину, подтянула что-то, и кран замолчал. Я три недели слушала это «кап, кап» по ночам, и слесаря из ЖЭКа не могла дозваться, два раза заявку оставляла.
Я смотрела на неё и думала: вот ведь бывают люди. Чужая девочка, а пришла и за полчаса сделала то, что родной сын обещает третий год.
Слишком хорошо
Регина пробыла у меня почти два часа.
Перемыла посуду, хотя я не просила. Протёрла плиту, отодвинула чайник, вытерла под ним. Спросила, не тяжело ли мне самой выносить мусор на лестницу, и тут же вынесла ведро, я и пикнуть не успела. Пила чай, хвалила вафли, будто это бог весть какие пирожные. Я давно ни с кем так не сидела. Телевизор в комнате молчал, а на кухне был живой голос, и голос этот обращался ко мне, спрашивал, слушал, кивал.
Она заметила синюю чашку. Та стояла на своём месте, напротив меня, пустая.
— А это для кого? — спросила Регина мягко. — Гостя ждёте?
— Мужа, — сказала я. И сама удивилась, что сказала это чужому человеку. — Привычка такая. Он три года как умер, а я наливаю. Глупо, да.
— Ну что вы. — Регина накрыла мою руку своей. Ладонь тёплая, ногти длинные, ухоженные, с розовым лаком. — Это не глупо. Это любовь. Вам, наверное, очень одиноко, Тамара Сергеевна.
— Бывает, — сказала я. — Привыкла уже.
— К такому не привыкают. — Она вздохнула, посмотрела на меня жалостливо. — Вот что это за дети пошли. Мать одна сидит, а они там по своим городам. Я бы свою маму одну ни за что не бросила.
Я чуть не прослезилась, старая дура. Вот на это меня и взяли, на доброе слово про сына. Человеку много ли надо, когда он один. Тёплую ладонь да чтобы кто-то сказал то, что ты сама себе сказать боишься.
А потом меня кольнуло. Не пойму чем. Будто фальшивая нота в песне: вроде всё гладко, а ухо споткнулось.
Я подняла глаза. Регина смотрела на меня и улыбалась. И под этой тёплой улыбкой, в самых глазах, что-то быстро и сухо считало. Я этот взгляд знаю. Сорок лет просидела за одним столом с ревизорами, с проверяющими, с теми, кто приходил не чай пить, а смотреть, что у нас плохо лежит и можно ли это к рукам прибрать. Такой взгляд я ни с чем не спутаю, хоть он и спрятан за жалостью.
И отогнала. Стыдно стало. Девочка два часа мне, старухе, помогала, кран чинила, ведро выносила, доброе слово сказала, а я ей в мыслях ревизора рисую. Совсем ты, Тамара, одичала тут со своим телевизором, на хороших людей кидаешься, как собака. Так и помрёшь одна, если от каждого шарахаться будешь.
— Чаю ещё налить? — спросила я.
— Налейте, — сказала Регина. — С вами так уютно. Прямо как дома.
Про приватизацию
Уходила Регина уже в седьмом часу. В прихожей, обуваясь, она вдруг сказала, легко, между прочим, будто про погоду:
— Тамара Сергеевна, а квартирка-то у вас приватизирована?
— Приватизирована, — ответила я. — Давно уже, в девяностые.
— Это хорошо, это правильно. — Она застёгивала плащ, не глядя на меня. — А то у одиноких часто с этим беда. Бумаги старые, печати выцвели, путаница. А потом, не дай бог, наследники набегут, чужие люди, родня седьмая вода. У нас вон бабушка одна была, так у неё после смерти такое началось, не приведи господь.
— У меня сын, — сказала я.
— Который не приезжает, — мягко напомнила она и улыбнулась. — Вы не думайте, я к слову. Мы, между прочим, и с бумагами помогаем. Оформить всё как надо, переписать на кого надо, по-умному, чтоб вы спокойны были и чтоб никто чужой не подобрался. Я вам в следующий раз расскажу, у нас юрист хороший, всё бесплатно.
— Расскажете, — сказала я.
— Вот и умница. — Она чмокнула воздух у моей щеки, обдала духами, сладкими. — Я к вам ещё забегу, Тамарочка Сергевна. Вы мне прямо как родная стали. Не скучайте тут одна!
Дверь закрылась. Щёлкнул замок.
Я постояла в прихожей. Тихо. Только холодильник на кухне гудел да за стеной у соседей бубнил чужой телевизор.
И вот тут оно вернулось, то самое, что кольнуло за чаем. Только теперь я поняла, что именно.
Чего не делает собес
Я сорок лет имела дело с бумагами и с людьми, которые вокруг бумаг ходят кругами.
И я твёрдо знала про социальную службу одну простую вещь. Собес не приходит сам. Никогда. Туда стоят в очереди, туда пишут заявления, носят справки, ждут комиссию, выбивают зубами каждый день помощи. Я через это прошла, когда оформляла Диме инвалидность в последний его год. Это они тебя гоняют по кабинетам с девяти до обеда, а не ты их ждёшь дома с тёплой ладонью и разводным ключом наготове.
Социальная служба не звонит в дверь сама. Не чинит кран в первый визит. Не носит твоё ведро. И уж точно, никогда социальная служба не спрашивает на пороге у одинокой старухи, приватизирована ли её квартира и не хочет ли она кое-что «переписать на кого надо».
Собесу нет дела до моих сорока восьми квадратов. А этой девочке в светлом плаще, кажется, было. Только до них и было дело, всё остальное так, обёртка, вафли по акции.
Я вернулась на кухню. Села на своё место. Синяя чашка стояла напротив, пустая, как всегда. Я долго на неё смотрела.
— Дим, — сказала я тихо. — Кажется, к нам в дом пришли не за тем, чтобы кран починить.
Чашка молчала. Но я и без неё знала, что делать. Сорок лет меня учили одному: не верь улыбке, верь бумаге. Завтра схожу в поликлинику и спрошу, дают ли они кому-нибудь «списки одиноких». Загляну в этот «Тёплый дом», есть ли он вообще на свете. И заведу коробочку. Не из-под зефира, ту жалко. Новую, чистую. И буду складывать в неё всё, что касается милой девочки Регины: чем помогла, что сказала, о чём спросила.
Дату я уже записала на полях газеты. Четверг, половина пятого. Кран починила. Про приватизацию спросила сама.
Может, я и правда старая дура, которая от одиночества шарахается от добрых людей. Дай-то бог. Но проверить мне ничего не стоит, а сорок восемь квадратов у меня одни.
Цифры не врут. Цифры всегда на месте.
────────────────────────
Продолжение следует. Вторая часть выйдет 21 июня в 19:07. Кто такая Регина на самом деле, что лежит в её папке и почему «подруга», о которой она вот-вот вспомнит, никогда не существовала. Подпишитесь, чтобы продолжение не потерялось в ленте.
Откроется, как только выйдет.