— Подождите, — мягко говорю я и делаю несколько шагов вперед, стараясь не светить фонарем прямо в лицо моей собеседнице, — никто меня сюда не заманивал, вы что-то путаете. Нет нужды беспокоиться, хорошо? Уже в понедельник я отсюда у…
— Ты меня не слушаешь! — выкрикивает женщина.
Моя девушка ничего от меня не скрывает (8)
Посреди ночи внезапно просыпаюсь. Даже не просыпаюсь, а одним рывком выныриваю из тягучего желеобразного сна. Смотрю в потолок, ощущая, как мышцы моего тела напрягаются сами по себе, а на шее приподнимаются волоски.
Почему-то неимоверно сложно запустить мыслительный процесс. В голове что-то жужжит и скребется: не мысли, пчелиный рой.
Вдруг чувствую нутром, я в комнате не один. Всё, что могу сделать – оторвать взгляд от потолка и скосить глаза влево, на середину комнаты. Три человеческие фигуры стоят, держась за руки, и внимательно смотрят на меня. Наверняка я этого знать не могу, не вижу лиц, но откуда-то знаю. Смотрят.
В одной из фигур узнаю Малину. Хочу спросить у нее, что случилось, но не могу разлепить склеившиеся губы. Мне совсем не страшно, но и спокойным мое состояние не назвать.
Размягчаюсь, куда-то утекаю, против воли покидаю собственное тело. Теперь я – бесплотный наблюдатель. Уже не Алексей Воронцов, но и не кто-то иной. Мне это грезится. Потому что так не бывает.
Резко распахиваю глаза и подскакиваю на кровати. Таращусь в темноту, ожидая увидеть этих троих, но в комнате нет никого, кроме меня. Дыхание сбивается, и я кашляю, подавившись воздухом. На всякий случай ощупываю себя руками и чувствую просто космическое облегчение, удостоверившись, что это я, а не кто-то другой. Вполне живой и здоровый, с влажными волосами, прилипшими ко лбу, с заросшими щетиной щеками, с пересохшими губами и с глухо бьющемся сердцем.
Немного успокоившись, хватаю мобильник и выхожу из комнаты, тихонько прикрыв за собой дверь. Кажется, в доме все давно спят. Не мудрено. На заставке телефона высвечиваются циферблат – половина третьего ночи.
Аккуратно спускаюсь по лестнице, стараясь не сильно скрипеть старыми половицами, путаюсь в тюле, покидая тесный коридорчик, отодвигаю потемневшую от времени щеколду на входной двери и наконец оказываюсь на крыльце, вдыхая свежий холодный воздух. Засовываю ноги в первые попавшиеся мужские галоши, которые, по счастью, не жмут (надеюсь, Захар Иванович простит мне такую выходку), и шагаю по траве в сторону маленькой постройки, служащей туалетом. Освещаю себе путь фонариком на телефоне, слушаю шуршание травы под ногами.
Сонный паралич. Кто бы мог подумать, что именно здесь на меня обрушится такая напасть? Последний раз что-то подобное со мной случилось в детстве, и то… это было по-другому, менее реалистично, что ли. А тут… Это ведь были не монстры, а хозяева дома. Плюс моя Малина. Почти уверен.
Выхожу из узкой тесной постройки, и меня пробирает дрожь. Не столько от холода, сколько от осознания: это не я схожу с ума, это вокруг творится что-то неладное. Невозможно отрицать это и дальше.
— Тебе надо отсюда уматывать.
Застываю на месте. Медленно поднимаю телефон выше, разгоняю фонариком темноту, вылавливаю лицо женщины, что стоит, вцепившись руками в забор, и, не моргая, смотрит на меня. Бледная, осунувшаяся, болезненно худая, она не говорит, а будто выкашливает слова вместе с самой жизнью:
— Прямо сейчас, парень. Пока они не добрались до тебя. Пока у тебя еще есть шанс.
Неожиданно меня осеняет, я вспоминаю эту женщину. Та самая, что говорила со своей кошкой, наблюдая за нами с Малиной из окна старого дома. Ненормальная? Очень одинокая? Или всё сразу?
— Что? — лепечу я, не понимая, как себя вести. — Кто… не добрался?
Она медлит с ответом, но глаза не отводит. Так и стоим, таращась друг на друга, слушая, как ветер тормошит верхушки деревьев.
— Неважно… Все равно, не поверишь. Тебя заманили сюда не просто так, ты сам это чувствуешь. Так не будь дураком, беги.
— Подождите, — мягко говорю я и делаю несколько шагов вперед, стараясь не светить фонарем прямо в лицо моей собеседнице, — никто меня сюда не заманивал, вы что-то путаете. Нет нужды беспокоиться, хорошо? Уже в понедельник я отсюда у…
— Ты меня не слушаешь! — выкрикивает женщина, хотя это больше похоже на карканье обезумевшей вороны. Ее пальцы так сильно сдавливают забор, что я слышу треск старого дерева. — Мне нет выгоды тебе врать! Они поступают неправильно, все они! Нельзя, чтобы один чужак расплачивался за грехи целой деревни!
Она мотает головой из стороны в сторону, плечи сотрясаются от беззвучных рыданий. Каменею, вникая в смысл ее слов. Именно поэтому тихие шаги за спиной не сразу привлекают мое внимание. Проходит около десяти секунд, когда в свете фонарика появляется тетя Ася и кладет теплую ладонь на мое ледяное плечо.
— Авдотьюшка, милая, отправляйся спать, — говорит она, покачивая головой. — Утро вечера мудренее. Завтра будет лучше. Обещаю.
— Настя? Это ты? — то ли с испугом, то ли с надеждой бормочет женщина.
— Я, милая, я. Никуда не уходи. Сейчас я вернусь и провожу тебя домой.
Тетя Ася мягко, но уверенно увлекает меня в сторону крыльца. Несколько секунд молча покачивает головой, затем тихо говорит:
— Бедная женщина… Повредилась умом лет двадцать тому назад. Не сердись на нее, с ее сыном приключилась страшная беда. Есть у нас здесь одно дикое место – по поверью, пристанище ангелов. Человеку туда путь заказан, но ее парнишка никого не слушал, любопытство его и погубило…
— Что с ним случилось? — спрашиваю почему-то шепотом.
Тетя Ася бросает на меня неодобрительный взгляд и подталкивает в спину, к дому.
— Не пристало об этом говорить, Лёша. Тем более, ночью, — ее голос холоден и трескуч, как ледяная корка. Словно я завел эту тему, а не она сама. — Иди спать. И перестань потакать своему любопытству. До добра это не доводит.
Продолжение следует...