Ехали мы как-то с приятелем через горы — направлялись из Северной Каролины в Огайо, к его родне.
Маршрут выбрали не самый прямой, через холмы Аппалачей, потому что навигатор обещал сэкономить пару часов. Сэкономили, как сейчас помню, ровно ничего, зато увидели то, что навигатор точно не показывал.
Заехали на заправку — маленькая, с одной колонкой, рядом магазинчик с выцветшей вывеской.
Зашёл купить воды и чего-нибудь пожевать. За кассой сидела женщина лет шестидесяти, вязала что-то на спицах, рядом на стуле — кот, толстый такой, рыжий, развалился как хозяин. Я ещё подумал: надо же, прямо как у нас в деревне магазин выглядел в девяностые. Та же тишина, тот же запах — смесь кофе, бензина и чего-то деревянного, как от старого комода.
Разговорились. Она спросила, откуда мы, удивилась, что издалека. А потом, между делом, рассказала, что молодёжь отсюда почти вся уехала — кто в города, кто вообще из штата.
Остались, говорит, старики да те, кому ехать некуда. Я тогда не особо вслушивался, если честно — устал с дороги, думал только про кофе. А вот приятель потом всю оставшуюся дорогу молчал, переваривал что-то.
Помню, проезжали через городок — несколько улиц, заколоченные витрины, церковь, кладбище ухоженное (это вообще отдельная тема — кладбища там часто выглядят лучше, чем дома вокруг), и старый кинотеатр с облупившейся афишей. Я ещё пошутил — мол, времена остановились. Не знал тогда, насколько в этой шутке была правда.
Цифры, которые я узнал гораздо позже
Прошло несколько лет. Сидел дома, листал новости — наткнулся на статью про Кентукки, и вспомнил ту заправку, кота, женщину со спицами. Стал читать дальше — и тут начинается самое интересное.
Оказывается, юго-восточный Кентукки — это не просто "бедный район", это один из самых бедных регионов во всей стране. Округа там — Клэй, Магоффин, Брейтитт, Оуэсли — постоянно фигурируют в списках с самым низким доходом на душу населения по всем Соединённым Штатам.
Не знаю как у вас, а я представлял себе бедность как-то иначе — трущобы, толпы людей, шум. А тут наоборот — пустота. Тишина. Дома стоят, а жизни в них как будто нет.
Читал про историю этих мест — и вот тут вспомнил рассказы своего деда, как ни странно.
Дед мой работал на шахте, давно, ещё при Союзе. Рассказывал, как уголь был всем — и работой, и проклятием одновременно. Так вот, оказывается, в Аппалачах было ровно то же самое, только по-своему. Уголь там кормил поколения. Шахты, посёлки вокруг шахт, целая жизнь, построенная вокруг одной отрасли.
А потом уголь стал никому не нужен. Не сразу, постепенно — механизация, новые виды энергии, законы про экологию. И вот представьте: посёлок, который существовал только потому, что рядом была шахта, а шахту закрыли. Куда людям идти? Работы нет, специальности — узкие, переучиваться — на что и где, если ближайший крупный город в нескольких часах езды по горным дорогам?
История одного знакомого — точнее, знакомого моего знакомого
Тот самый приятель, с которым мы ехали, потом рассказал мне историю — про родственника своей жены, который как раз из тех краёв, из Кентукки.
Звали его, скажем, Дэниэл (имя я точно не запомнил, врать не буду — память уже не та). Работал на угольной шахте лет двадцать. Хорошая была работа по местным меркам — не богатство, но дом, машина, дети в школу ходят, жена дома хозяйством занимается. Обычная жизнь, как у миллионов.
А потом шахту закрыли. Просто закрыли — собрание, объявление, и всё. Дэниэлу было на тот момент уже под пятьдесят. И вот вообразите его положение: специальность — горняк. З
доровье уже не идеальное, годы под землёй просто так не проходят. Образование — школа, и то не факт что полное. А вокруг — горы, леса, и больше никаких шахт на сотню километров.
Он, по словам приятеля, перепробовал всё. Лесозаготовки — недолго, спина не выдержала.
Подрабатывал на стройках у соседей. Жена пошла работать в магазин — кассиром, на минималку. Пособие по инвалидности от шахты выплачивали, но мизерное, и с задержками — компании-то после закрытия часто вообще банкротятся, и тогда выплаты идут от государства, а это отдельная морока с бумагами, очередями, доказательствами.
Вот тут я и вспомнил собственный опыт — пусть и из совсем другой страны, но чувство, кажется, узнаваемо для многих. Помню, как ходил оформлять какие-то выплаты после смерти бабушки. Взял талончик. Сел ждать. Огляделся — люди вокруг, у всех такие же лица, усталые, терпеливые.
Разговорился с соседкой по очереди, она рассказала свою историю, я — свою. Наконец вызвали. И вот ты сидишь, а тебе говорят: справки не хватает, придите через две недели. Знакомо, да? Думаю, многие сталкивались с подобным — что у нас, что, видимо, и у них, просто бюрократия везде одна и та же, только язык другой.
Опиоидный кризис — то, о чём не сразу говорят вслух
Читая дальше про этот регион, я наткнулся на тему, которая меня, признаюсь, по-настоящему задела. Оказывается, в этих местах огромная проблема с зависимостью от обезболивающих — оксиконтин и подобные препараты.
Логика, если вдуматься, печально простая. Шахтёрская работа — это травмы, больные спины, разрушенные суставы. Врачи прописывали сильные обезболивающие, причём массово.
А дальше — зависимость, которая в условиях безработицы и безнадёжности расползалась по целым семьям, посёлкам, поколениям.
Я тогда вспомнил один случай из своей юности — у нас во дворе был сосед, дядя Толя, который вернулся из армии с травмой и потом всю жизнь "сидел" на обезболивающих, которые ему выписывали. Семья переживала, соседи шептались, а он просто тихо угасал в своей квартире, и никто толком не знал, как ему помочь.
Маленький масштаб, конечно, не сравнить с целым регионом. Но чувство — оно, мне кажется, одно и то же: бессилие. Когда видишь, что происходит, а изменить ничего не можешь.
А что с детьми
Вот тут начинается, наверное, самое тяжёлое. Читал статистику — в некоторых округах региона больше половины детей живут за чертой бедности. Школы держатся, но многим детям элементарно не хватает еды дома, и завтрак-обед в школе — это часто основной приём пищи за день.
Не знаю как у вас, а у меня в голове сразу всплыла картинка из собственного детства — школьная столовая, фартук, который мама подшивала каждый год, потому что я рос быстрее, чем покупались новые вещи.
Но у нас всё-таки была другая ситуация — бедность была общая, все так жили, и от этого как-то было не так больно, что ли. А здесь — посреди богатейшей страны мира — целые поколения детей растут, не видя других вариантов жизни, кроме как "уехать или остаться и смириться".
И вот тут казалось бы — логичный вывод: надо уезжать, искать лучшую жизнь в городах. Многие так и делают. Но многие — и вот это меня поразило больше всего — остаются. Потому что это дом.
Потому что там могилы родителей, дом, который построил ещё дед, соседи, которых знаешь всю жизнь. Согласитесь, это ведь тоже понятная штука — оторваться от корней не так просто, как кажется со стороны.
Что я думаю обо всём этом
Сижу теперь, пишу эти строки, и думаю — вот странная штука получается. Нам бы их проблемы, скажет кто-то — мол, в Америке, да ещё и бедность. А с другой стороны — бедность, она ведь везде бедность.
Что в Аппалачах, что у нас в каком-нибудь шахтёрском городке, который тоже когда-то жил одной отраслью, а потом эту отрасль закрыли.
Думаю многие помнят похожие истории из своих краёв — города, которые держались на одном заводе, одной фабрике. А потом завод закрывался, и город как-то медленно, незаметно начинал умирать. Люди оставались — потому что привыкли, потому что дом, потому что куда ехать в пятьдесят с лишним лет.
Я вот всё думаю про ту женщину на заправке, с котом и спицами. Жива ли она ещё? Сидит ли так же за кассой, вяжет что-то для внуков, которые, может, давно уехали в город и звонят раз в месяц? Спору нет, жизнь там тяжёлая. Но в ней, насколько я успел заметить за те полчаса на заправке, было что-то простое и настоящее — без спешки, без понтов, без всей этой городской суеты.
Вот и думай после этого — что лучше: бедно, но дома, или богато, но среди чужих людей. Я для себя ответ так и не нашёл, если честно.
А у вас бывало что-то похожее — может, видели такие места в своих поездках, или сами родом из таких краёв? Интересно почитать ваши истории.