Ольга готовила дочь в дальнюю дорогу. А у самой сердце сжималось от тоски. Как она там, одна, в чужой стороне будет. Ведь девчонка совсем, любой обидеть сможет. На дворе мерно стучал дождь, вторя тревожному биению материнского сердца. Она в сотый раз перебрала нехитрые Настины пожитки: тёплые носки, что вязали прошлой зимой, пара сменного белья, юбка, кофточка. Подумав, достала из ящика для патронов, что служил им вместо сундука, свою толстую тёплую кофту. «Она ей там нужнее будет, а я тут и так обойдусь, не на чужбине, свои стены согреют». Ольга аккуратно сложила кофту поверх остальных вещей в потрёпанном дорожном мешке. Пальцы невольно задержались на мягкой шерсти — сколько зим она сама носила эту кофту, сколько раз та спасала от промозглого ветра.
В это время дверь в землянку распахнулась, и на пороге появился дед Кузьма, в руках у него был мешок.
— Здорово хозяюшка, — окликнул он Ольгу.
— Здравствуй дедушка, — ответила та. — По делу зашёл или просто проведать?
— И по делу, и проведать, — ответил дед Ветерок. — Слыхал я, Настя твоя на лесозаготовки собралась ехать.
— Ох дедушка, — вздохнула Ольга. — Собралась, вот вещи ей готовлю. А вещи, слёзы одни, всё латаное перелатанное.
— Вот я поэтому и зашёл, — дед Кузьма присел на лавку и развязал мешок. — Одёжку девке твоей принёс.
Он достал из мешка старый овчинный тулуп и валенки.
— Это старухи моей покойной, — пояснил Ольге. — Хату мою, сама знаешь, немец не сжёг, так кое-что осталось. Тулуп может, великоват будет, да ни чего, поясом подвяжет, оно и сойдёт, а валенки должны в пору прийтись. Бывал я по молодости на Вологодчине, зимы там студёные. Без тёплой одежонки — беда.
Ольга замерла на мгновение, не в силах поверить своим глазам.
— Дедушка Кузьма… — тихо проговорила она, и голос дрогнул. — Да как же так… Это ж… это ж такое добро…
— Да какое там добро, — махнул рукой Кузьма. — И тулуп старый, и валенки. Чем попусту в чулане их моль есть будет, так пускай лучше девчонку согреют.
Ольга подошла ближе, осторожно провела рукой по грубой овчине. Тулуп действительно был старый, но добротный, ещё послужит. Пятки валенок были аккуратно подшиты кожей — видно, покойная Прасковья берегла их.
— Спасибо тебе, дедушка, — прошептала Ольга, и две светлые слезинки скатились по щекам. — Век не забудем твоей доброты.
— Ну, чего реветь-то, — строго, но мягко остановил её Кузьма. — Живы будем — не помрём. Я тут ещё кое‑что принёс.
Он снова наклонился к своему мешку и достал небольшой свёрток. Развернул грубую холстину — внутри оказались сушёные грибы, горсть ржаных сухарей и маленький мешочек с солью.
— Мало ли, — пояснил Кузьма. — Дорога дальняя, в пути всякое бывает. А с едой полегче будет. Да и на месте, поди, не сразу обустроятся.
Ольга уже не сдерживала слёз. Она порывисто обняла старика:
— Спасибо, дедушка. Спасибо за всё. Пусть Господь тебя хранит.
Вечером, когда Настя вернулась из МТС и увидев на лавке тулуп и валенки, удивлённо спросила.
— Мам, а это откуда?
— Это нам дедушка Кузьма принёс, — сказала она. — Для тебя. Чтобы не мёрзла на лесозаготовках. Говорил сам там бывал, молодым, зимы там суровые.
Настя заглянула в мешок.
— Мам, а кофту свою, ты зачем сюда положила?
— Как зачем? Тебе. Она хоть старая, но тёплая.
— Знаю, что тёплая. Но это же твоя кофта, у тебя другой нет. Ты в чём зиму ходить будешь?
— За меня не переживай, не замёрзну. Может и в этом году удастся шерсти выменять. Так мы с Машутой спрядём её, и я себе новую свяжу.
Пока они с Настей разговаривали, пришла Нюра Виноградова, мать Полины. Увидев на лавке мешок с вещами вздохнула.
— Собрались уже?
— Да, вот, — Ольга развела руками. — Собрались, завтра подорожников напеку, картошки сварю, и считай, что готовы.
— Мы тоже собрались. Я Польке свою телогрейку отдала, и шаль большую клетчатую. Они новые почти, всю войну от немчуры в овине прятала. Сама уж что, и в старом прохожу, лишь бы дочка не мёрзла.
Ольга присела на лавку рядом с мешком для Насти.
— Ох, Нюр, тревожно мне, сердце который день не на месте. В такую даль едут. Заработают, нет ли чего, а здоровье оставят.
— И не говори, — вздохнула Нюра, присаживаясь рядом. — У меня душа тоже не на месте. Девчонки совсем, а какую ношу на себя берут — на лесозаготовки, в глушь да в холод.
Настя подошла к женщинам, положила руку матери на плечо:
— Мам, тёть Нюр, не переживайте так. Мы ж не одни едем — с нами ещё с пять человек из нашей МТС. И бригадир с нами, а Кирилл Платонович, сами знаете, в обиду нас не даст.
— Толку‑то, что не одни, — покачала головой Нюра. — Всё равно страшно. А вдруг заболеете? А вдруг…
— Да не случится ничего, — перебила её Настя, стараясь говорить уверенно, хотя в глубине души и сама немного боялась. — Мы ж не на войну идём. Леса заработаем, хоть из землянок наших выберемся. На колхоз надежды пока никакой, сами видите всё порушено, не один год отстраивать будут.
— Я Оль, — Нюра наклонилась к Ольге. — У Семёна Батюшкина девкам сальца немного купила, и крупы, чтоб не голодали.
— Я тоже, и крупы положу, и муки, хоть немного, а на первое время будет. Наверно, и картох с ведёрку пускай возьмут. Вдвоём довезут как-нибудь.
Пока они обсуждали предстоящий отъезд дочерей, с улицы пришла Маша. Сняла заплатанную телогрейку и пристроила её поближе к печке сушится, рядом поставила купленные матерью на рынке в Виноградовке видавшие виды резиновые сапоги.
— Ты где была? — спросила младшую дочь Ольга.
— В школе, мы там к ноябрьским праздникам концерт готовим. Я стих буду читать, и песню с Анькой петь.
— А уроки сделала?
— Давно, ещё после обеда, как и з школы вернулась.
— Ну тогда давайте есть. Нюр, поужинаешь с нами?
— Нет, — быстро отказалась та. — Мне домой пора, надо ещё кое-что для Полины собрать.
Нюра ушла, а семья села за стол. Ольга налила в большую глиняную миску щей, отрезала всем по куску хлеба, и они принялись есть, молча хлебая варево.
Поев, Ольга стала убирать со стола, Настя присела поближе к коптилке и взялась чинить чулок. Маша отправилась в закуток, где обитала коза Зинка, и принялась учить её грамоте. Глядя на младшую сестру, Настя грустно улыбалась. Ехать в такую даль, отрываться от родных, конечно, не хотелось. Но другого выхода не было, вытащить семью из нищеты было некому.
Переделав свои нехитрые дела, они вскоре легли спать. Маша быстро уснула, а Насте и Ольге не спалось.
— Мам, — говорила дочь. — Ты из тех денег, что я заработала, купи Машуте одежонку потеплее и валенки. А то, в чём она будет зиму в школу ходить?
— Куплю, не переживай. Ты только береги себя там. Пиши хоть изредка, хоть пару строчек — так мол и так, жива, здорова.
— Обязательно, мам, — отвечала дочь.
Так они до утра и проговорили. Едва рассвет чуть забрезжил в их крошечном окошке, Ольга встала и принялась печь для Насти подорожники. Потом сложила в холщовый мешочек варёную картошку, две редьки, несколько луковиц, налила в бутылку козьего молока и заткнула горлышко бумажной пробкой. Когда к двору подкатила телега, на которой сидел бригадир Кирилл Платонович, у неё уже было всё готово.
— Настя, ехать пора, — громко прокричал мужчина, постучав кнутовищем по двери. — Поезд на станции ждать не будет.
— Мам… — Настя почувствовала, как голос задрожал от слёз. Она обняла мать крепко‑крепко, прижалась на мгновение к её плечу. — Я буду писать. Обязательно.
Потом подошла к Маше, сидящей на топчане, поцеловала в макушку и приказала:
— Маму слушайся, помогай ей, а я когда вернусь, гостинцев тебе привезу.
— Не надо гостинцев, — размазывая кулаком по щекам слёзы, — проговорила Маша. — Сама скорее назад возвращайся. Я ждать буду.
Настя улыбнулась, вытерла глаза рукавом и вышла во двор. У телеги уже стояла Полина.
— Ну что, поехали? — тихо спросила она.
— Поехали, — ответила Настя.
Лошадь тронулась с места, телега заскрипела, покатилась по неровной дороге. Настя оглянулась: мать всё ещё стояла на крыльце, прижав руки к груди, рядом с ней — маленькая Маша, машущая рукой. Настя помахала в ответ, пока фигура Ольги не скрылась за поворотом.