Рассказ.Глава 5.
Поезд шёл долго.
Сутки, двое, трое — Илья сбился со счёта, потому что время в вагоне текло иначе, вязко и тягуче, как смола.
За окнами мелькали бесконечные леса, реки, болота, и с каждым днём степь оставалась всё дальше, всё недосягаемее. Илья смотрел в маленькое зарешеченное окошко и думал о том, что там, за тысячами вёрст, осталась его земля — зелёная, тёплая, родная. А здесь, за Уралом, всё было другим: лес стоял стеной, тёмный и хмурый, небо казалось ниже, и даже ветер был иным — влажным, холодным, с запахом хвои и болотной воды.
В вагоне было тесно и душно.
Люди сидели на полу, прижавшись друг к другу, и тихо переговаривались.
Дети плакали, женщины укачивали их, мужчины молчали, глядя в одну точку. Фёдор сидел в углу, обхватив колени руками, и его лицо было неподвижным, как у истукана.
Он почти не разговаривал — только кивал, когда к нему обращались, и смотрел в пол.
Устинья кормила Настю последними лепёшками, размачивая их в кружке с тёплой водой, и Илья видел, как она считает каждый кусок, каждую крошку, чтобы растянуть еду до конца пути.
Сам он почти не ел — отдавал свою долю дочери и жене.
Голод уже не чувствовался, он стал привычным, как постоянная боль в спине или холод в ногах. Но Илья держался.
Он знал: если сдастся сейчас, то не выживет, а если не выживет он — не выживет и его семья.
Поэтому он сидел прямо, дышал ровно и ждал, когда поезд остановится и они выйдут на новую землю.
Остановка случилась на пятые сутки.
Поезд заскрипел, залязгал колёсами и медленно, тяжело, как раненый зверь, остановился посреди глухой тайги.
За окнами было пусто — только лес, высокие сосны, да узкая колея, уходящая в чащу. Конвойные открыли двери вагонов и крикнули:
— Выходить всем! Выходить быстро!
Люди зашевелились, зашуршали одеждой, заскрипели половицы. Илья поднялся, помог Устинье встать, взял Настю за руку.
Фёдор подхватил мешки и выскочил наружу первым, оглядываясь по сторонам. Снаружи было холодно и сыро — небо висело низкое, серое, с мелкими дождевыми облаками. Вокруг стоял лес — густой, высокий, с тёмными стволами, которые уходили в небо, как колонны огромного собора.
— Где мы? — спросила Устинья, оглядываясь.
— На станции, — ответил Илья. — Называется Лесная. Дальше пойдём пешком.
Конвойные уже выстраивали людей в колонну. Строили безжалостно, подгоняя прикладами, не глядя на детей и стариков. Илья помог Устинье поправить узел на плече.
— Не отставай, доченька, — сказал он. — Держись за меня. Всё будет хорошо.
Они пошли через лес. Тропа была узкой, извилистой, заросшей мхом и папоротником.
Вокруг стояла тишина — только редкие птицы перекликались в вышине, да где-то вдалеке журчала вода. Илья шёл, чувствуя, как холодный воздух обжигает лёгкие, как каждый шаг отдаётся болью в спине и ногах. Фёдор шёл рядом, неся на плече два мешка, и его лицо было бледным, но глаза горели тем же огнём, что и раньше.
— Тятя, — сказал он тихо, — здесь земля другая. Лесная, сырая. Не родит, как в степи.
— Родит, — ответил Илья. — Если землю любить — она родит везде. Глянь, какая трава высокая.
Значит, чернозём есть.
Он не знал, правда ли это, но нужно было верить.
Шли они долго, несколько часов. Лес постепенно редел, и впереди показалась широкая река — мутная, быстрая, с тёмной водой, похожей на расплавленный свинец. За рекой, на пологом берегу, виднелись строения — несколько длинных бараков из неструганых брёвен, с низкими крышами и маленькими, затянутыми бычьим пузырём окнами. Рядом — чахлый огород, несколько сараев и высокий забор из колючей проволоки.
— Спецпоселение, — сказал конвойный коротко. — Ваш новый дом.
Илья остановился и посмотрел на бараки.
Они были серыми, унылыми, с облупившимися стенами и осыпавшимися крышами. Вокруг — ни души, только ветер гулял по пустому двору, гоняя сухие листья. Это место было таким же чужим, как и сама тайга, но Илья знал: здесь они будут жить.
По крайней мере, здесь, а не в вагоне.
— Пойдём, — сказал он. — Будем обживаться.
Их отвели в крайний барак — самый старый, с провалившейся крышей и осыпавшимися стенами.
Внутри было пусто: голые, неструганые доски на стенах, земляной пол, железная печка в углу. Окон не было — только небольшие отверстия под крышей, через которые пробивался скудный свет. Пахло сыростью, плесенью и мышами.
— Это как землянка, — сказал Илья, оглядываясь. — Только больше. Мы справимся.
Устинья молча расстелила на полу одеяла, поставила в угол мешки, разложила посуду.
Она двигалась быстро, деловито, как будто делала это уже тысячу раз. Настя села на пол, положила рядом куклу и затихла, глядя на мать большими уставшими глазами.
Фёдор вышел во двор — осматриваться, искать дрова и воду.
Илья стоял у входа, глядя на лес, который обступал поселение со всех сторон. Здесь не было степи, не было бескрайнего неба над головой, не было ковыля, который шумит под ветром.
Вместо этого — тайга, высокая, тёмная, молчаливая. Но Илья чувствовал, что и здесь, на этой земле, можно жить. Если есть руки, если есть желание, если есть семья.
Он повернулся и зашёл в барак. Устинья уже разжигала печку, и первые красные отблески затанцевали на стенах. Настя подошла к отцу и взяла его за руку.
— Тятя, здесь холодно, — сказала она. — Как в землянке.
— Привыкнем, доченька, — ответил он. — Мы ко всему привыкнем. И будет у нас свой дом. И свой огород. И хлеб.
Она смотрела на него и улыбалась — той доверчивой, детской улыбкой, которая была для Ильи дороже всех сокровищ.
— А Серко и Воронок? — спросила она.
Илья поднял глаза, посмотрел вдаль, где за лесом угадывалась река.
— Они где-то здесь, — сказал он. — Я их найду. Я обещал.
Он не знал, так ли это. Но он знал одно: пока он жив, пока он верит, его семья будет жить. Степь, да степь кругом — но теперь она осталась только в его сердце. А здесь, в тайге, начиналась новая жизнь. И он был готов её строить.
******
Первое утро в бараке встретило их серым, мутным светом, который просачивался сквозь щели в стенах и маленькое оконце под самой крышей.
Илья проснулся от холода — такого пронзительного, какого он не чувствовал даже в зимней степи.
Здесь, в тайге, холод был другим: влажным, липким, он забирался под одежду, под кожу, в самую душу. Он открыл глаза и увидел над головой тёмные, покрытые сажей доски потолка, на которых осела ночная сырость.
Рядом, прижавшись к нему, спала Настя, укрытая старым тулупом. Её дыхание было ровным, спокойным, и Илья вдруг понял, что дети спят везде, где есть мать и отец.
Это было утешением.
Он осторожно поднялся, чтобы не разбудить дочь, и оглядел барак. Устинья уже не спала — она сидела у остывшей печки, пытаясь разжечь огонь из сырых, тяжёлых поленьев, которые Фёдор принёс с вечера. Дым ел глаза, и она кашляла, но упрямо дула на едва тлеющие угли.
— Дай я, — сказал Илья, подходя
. Он отодвинул жену, взял бересту, которую нашёл ещё в лесу, и принялся разводить огонь
. Руки его дрожали от холода, но он знал, как заставить гореть даже мокрые дрова. Через несколько минут пламя занялось, загудело, и тепло начало расползаться по бараку, прогоняя ночной холод.
— Хорошо, — сказала Устинья, вытирая руки о передник. — Я поставлю воду, заварю чай
. Есть ещё немного муки — испеку лепёшки.
Она говорила деловито, спокойно, как будто они не в чужом, сыром бараке посреди тайги, а у себя дома, на кухне.
Илья смотрел на неё и благодарил судьбу за эту женщину, которая умела превращать любую беду в будничную работу.
Фёдор проснулся позже всех.
Он встал, потянулся, хрустнув костями, и вышел на улицу — умыться из ведра, которое стояло у порога.
Вернулся мокрый, с красным от холода лицом, и сказал:
— Тятя, там лес кругом. Высоченный, тёмный. И река шумит. Место глухое, но есть где работать.
— Работа будет, — ответил Илья. — Без работы не оставят.
Они позавтракали вчетвером у печки — горячим чаем и лепёшками, которые Устинья испекла на углях.
Настя сидела на коленях у матери, откусывала маленькие кусочки и улыбалась. Ей нравился новый дом — большой, хотя и тёмный, с печкой, у которой можно греться, и с дверью, за которой начинался лес.
Она уже спрашивала, можно ли пойти погулять, и Устинья строго сказала, что сначала нужно всё обустроить, а потом уж и гулять.
После завтрака Илья вышел из барака.
Поселение просыпалось.
Из соседних бараков тоже выходили люди — худые, усталые, с бледными лицами, но они выходили, значит, жили.
Илья остановился у порога и огляделся. Вчера, когда их привезли, было уже темно, и он не рассмотрел как следует это место. Теперь, при свете серого таёжного утра, оно казалось ещё более суровым.
Поселение стояло на высоком берегу реки. Река была широкая, быстрая, с тёмной, почти чёрной водой, которая неслась между скалистых берегов с глухим, непрерывным шумом. За рекой — тайга: сосны, ели, кедры, такие высокие, что, казалось, они упираются в низкое облачное небо. Воздух был влажным, пропитанным запахом хвои, смолы и прелой листвы. Где-то высоко, над кронами, кружили птицы, но их не было видно — только тени на сером небе.
Илья пошёл вдоль бараков, рассматривая поселение. Здесь было пять длинных бараков, стоящих полукругом, как когда-то землянки на овчарнике. В центре — площадь с колодцем и длинным столом, за которым, видимо, собирались на собрания. Рядом — сарай, конюшня, несколько огородов с чахлой, ещё не взошедшей зеленью. Всё это выглядело убого, неухоженно, но Илья знал: если приложить руки, можно сделать многое.
Он подошёл к колодцу. Вода была холодной, чистой, пахла железом и рекой. Он напился, умылся и почувствовал, как силы возвращаются. Потом он увидел мужчину, который шёл к нему — невысокого, коренастого, с окладистой бородой и добрыми, усталыми глазами.
— Здорово, — сказал мужчина, подходя. — Ты новенький? Горелов, кажется?
— Илья Горелов, — ответил Илья, протягивая руку. — А ты?
— Егор Мохов. Я здесь уже полгода. Привезли из-под Воронежа. Тоже раскулачили. Вот, маемся.
Они обменялись рукопожатием, и Илья почувствовал в этом рукопожатии тепло, которого ему так не хватало. Егор был простым, открытым, с тем же крестьянским говором, что и он сам.
— Ты не бойся, — сказал Егор. — Здесь, конечно, тяжело, но люди есть. Помогаем друг другу, как можем. Если что нужно — обращайся. У меня и топор есть лишний, и пила.
Пока обживёшься.
Илья кивнул. Он чувствовал благодарность к этому человеку, который не пожалел времени и слов для чужого, незнакомого мужика.
— Скажи, Егор, а что тут за работа? Чем кормимся?
— Работа — в лесу, — ответил Егор. — Лесоповал. Валим сосны, грузим на баржи, сплавляем по реке. Дело тяжёлое, но если работать — дают паёк. Хлеб, мука, иногда сало. Не много, но жить можно. Ещё огороды тут держим — картошку, капусту.
Земля здесь, правда, плохая, песчаная, но с навозом растёт.
Илья слушал и прикидывал в уме. Лесоповал — это не пахота, не сев, но это работа.
И если есть работа — есть и надежда.
— А лошади? — спросил он вдруг, сам не зная зачем. — Есть здесь лошади?
— Есть, — удивился Егор. — Пара лошадей для вывозки брёвен. Старые, заморённые, но работают.
А что, ты с лошадьми умеешь?
— Умею, — ответил Илья, и голос его дрогнул. — Всю жизнь с ними.
Егор посмотрел на него с пониманием.
— Пойдём, покажу, — сказал он.
Они пошли к конюшне, которая стояла в стороне от бараков, у самого леса. Илья вошёл внутрь и замер.
В полумраке он увидел двух лошадей — чалую и гнедую, худых, с облезлыми боками и тусклыми глазами.
Они стояли у кормушек, и в их взгляде была та же усталость, что и у людей. Илья подошёл к гнедой, протянул руку, провёл по тёплой, исхудавшей морде. Лошадь вздрогнула, но не отшатнулась — она чувствовала знакомую руку.
— Тихо, тихо, — прошептал Илья. — Я не обижу. Я свой.
Лошадь прижала уши, потом расслабилась, ткнулась носом в его плечо. Илья стоял и гладил её, чувствуя, как к горлу подступает ком. Он вспомнил Серко и Воронка, своих родных коней, которые остались там, в степи, и ему показалось, что эта гнедая — их сестра, их память, их продолжение.
— Как её зовут? — спросил он у Егора.
— Буря, — ответил тот. — А вторую — Зорька. Работают с утра до ночи, не жалеют.
Илья погладил лошадь ещё раз и сказал твёрдо:
— Теперь их будут жалеть. Я за ними присмотрю.
Егор усмехнулся, но усмешка была доброй.
— Тогда вечером иди в контору, к завхозу. Скажи, что Мохов послал. Может, поставят тебя на лошадей, а не в лес. Это легче.
Илья вернулся в барак.
Устинья уже развесила бельё на верёвке, протянутой от печки до стены. Настя сидела на полу и рисовала угольком на доске — дом, лошадь, солнце.
Она подняла глаза на отца, улыбнулась и сказала:
— Тятя, я нарисовала наш новый дом! Он будет большой, как старый. С цветами, с садом.
И Серко с Воронком там будут.
Илья присел рядом с ней, посмотрел на рисунок. Дом был кривым, лошади похожи на собак, но солнце улыбалось — широко, по-детски.
— Красивый дом, доченька, — сказал он. — Мы такой и построим. Обязательно.
Он встал, взял топор, который дал ему Егор, и вышел из барака. Надо было идти в контору, договариваться о работе. За дверью его ждал лес — высокий, тёмный, молчаливый. Но Илья шёл в него уверенно, потому что знал: лес, как и степь, кормит тех, кто не боится работы. И пока он жив, его семья не пропадёт.
Он шёл по тропе, и ветер качал верхушки сосен, и где-то далеко, над рекой, уже начинало проясняться небо. Илья вздохнул полной грудью и улыбнулся.
*****"
Контора лесозаготовок стояла на краю посёлка, у самой реки. Это был низкий, рубленый из толстых брёвен дом с высокой крышей и большим крыльцом, на котором всегда было людно — приходили бригадиры, возчики, учётчики.
Здесь пахло сырым деревом, дегтем и махоркой. Илья поднялся на крыльцо, перешагнул через порог и очутился в тесной, прокуренной комнате, где за простым деревянным столом сидел человек в очках, с красным, обветренным лицом, и что-то записывал в толстую амбарную книгу.
— Здравствуйте, — сказал Илья. — Мне сказали, что нужны работники на лошадей. Я — Горелов. Мохов послал.
Человек поднял голову, поправил очки и долго, пристально посмотрел на Илью. Взгляд его был цепким, оценивающим, как у человека, привыкшего сразу определять, годится ли работник. Потом он кивнул и сказал:
— Горелов? Слышал о вас. Говорят, вы с лошадьми умеете.
Это хорошо. Лошади у нас заморённые, ухаживать за ними некому. Бригадиры о них не думают, а возить надо.
Возьмётесь?
— Возьмусь, — ответил Илья.
— Тогда с завтрашнего дня — в лес. С утра. Покажешь себя — будем говорить о пайке. А пока — без пайка. Потом, когда увижу, что ты работящий, — прибавлю.
Илья кивнул и вышел. Он не стал спорить — знал, что споры здесь бесполезны. Он знал одно: если он хорошо поработает, лошади будут сыты, а он получит хлеб для семьи.
****
На следующее утро он встал затемно.
Устинья уже хлопотала у печки, заваривая чай из сушёных лесных трав, которые собрала накануне.
Настя ещё спала, укутавшись с головой, и только носик её торчал из-под тулупа. Илья наскоро выпил горячего, почти кипятка, прихватил краюху хлеба, сунутую женой, и вышел во двор.
Холод тут же обхватил его, но он уже привык к этому влажному, колючему утреннему воздуху.
Конюшня встретила его тем же полумраком и запахом сена, навоза и лошадиного пота. Буря и Зорька стояли у кормушек, сонные, опустив головы. Илья подошёл к Буре, провёл рукой по её мокрой морде, почесал за ухом.
— Ну что, красавица, — сказал он тихо, — будем работать. Ты только не бойся, я не дам тебя в обиду.
Лошадь вздохнула, как будто понимала его слова
. Илья проверил упряжь, подтянул подпруги, провёл пальцами по сбруе — кожа была старая, потёртая, но крепкая.
Он заложил Бурю в сани, нагруженные брёвнами, и вывел её на лесную дорогу. Зорька осталась в конюшне — её должна была взять другая бригада.
Дорога шла через лес, узкая, извилистая, с корнями и камнями, торчащими из земли.
Буря шла медленно, тяжело ступая по рыхлой, влажной почве, но везла груз уверенно, без капризов. Илья шёл рядом, держась за оглоблю, и чувствовал, как лошадь дышит — ровно, глубоко, её парное дыхание оседало на его рукаве.
Он разговаривал с ней, тихо, негромко, как разговаривал со своими конями в степи:
— Ты, главное, смотри под ноги, Буря. Здесь корни, упадёшь — худо будет. А мы не упадём, мы сильные.
Мы с тобой справимся.
Лошадь фыркнула в ответ, и он улыбнулся.
Первая половина дня прошла в беспрерывной работе: возка брёвен от места валки до реки, где их грузили на баржи.
Илья ходил взад-вперёд по одной и той же дороге, и с каждым разом груз становился тяжелее, потому что брёвна прибавлялись. К полудню он уже начал уставать — ноги гудели, спина болела, но он не останавливался. Ему казалось, что если он остановится, то не сможет больше идти, поэтому он шёл.
Бригадир, рыжий мужик с кривым зубом и вечно недовольным лицом, несколько раз проходил мимо, смотрел, но ничего не говорил.
Только к вечеру, когда Илья уже выбивался из сил и почти падал, он подошёл, хлопнул его по плечу и сказал:
— Ничего, парень. Ты справляешься. Завтра — дадим паёк.
Илья кивнул, не в силах вымолвить ни слова.
Он довёл Бурю до конюшни, распряг, засыпал овса — немного, всего горсть, — и долго стоял, прижимаясь лбом к её тёплой, влажной шее.
— Ты у меня молодец, Буря, — прошептал он. — Мы завтра ещё поработаем. А потом я тебя вычищу, и сеном задам, и напою.
Всё будет хорошо.
Лошадь стояла неподвижно, слушая его голос, и в её темных глазах, казалось, светилось понимание. Илья вышел из конюшни и поплёлся к бараку. Ноги его почти не слушались, руки тряслись от усталости, но внутри было тепло — он сделал свою работу, он заработал хлеб для семьи.
У входа его встречала Устинья. Она стояла на пороге, держа в руках кружку с горячим чаем, и в глазах её была тревога, смешанная с гордостью.
— Заходи, — сказала она. — Я ужин сготовила. Каша из крупы, которую Мохов дал. И хлеб есть.
— Хорошо, — сказал Илья, заходя в барак. — Хорошо, что есть.
Он сел у печки, и Устинья подала ему миску с дымящейся кашей.
Она была жидкой, сварена на воде, но пахла так вкусно, что у Ильи слюнки потекли.
Он ел медленно, чувствуя, как тепло разливается по телу. Фёдор уже был дома. Он вернулся раньше — его отправили на окрестные огороды, копать землю под картошку.
Он сидел у стены, чинил лопату, и лицо его было спокойным, почти просветлённым.
— Тятя, — сказал он, — я сегодня с мужиками говорил.
Тут, говорят, весной землю дают — кто хочет, может огород копать. Мы тоже возьмём, правда?
У нас семена есть — картошка, морковь, лук. Посадим.
— Посадим, — ответил Илья. — Конечно, посадим. Земля есть, будет и хлеб.
Настя, услышав про огород, подбежала к отцу, прижалась к его колену.
— А я помогать буду! — сказала она. — Я буду поливать, сорняки выдёргивать. Я умею!
— Умеешь, — улыбнулся Илья.
— Ты у меня помощница.
Она засмеялась и побежала к матери, что-то рассказывая про огород и цветы. Илья смотрел на неё и чувствовал, как в груди разливается то самое, давно забытое ощущение — надежда.
Ночью, когда все уснули, он долго лежал с открытыми глазами, глядя в тёмный потолок, и думал о том, как много они уже пережили: раскулачивание, выселение, дорогу, новый лес.
И как много им ещё предстоит: построить дом, посадить огород, вырастить хлеб. Но он знал, что справится. Потому что он Горелов. И потому что рядом с ним — его семья. А это сильнее любой тайги, любого мороза, любого бездорожья.
— Степь кругом, — прошептал он, засыпая, — а здесь — лес.
Но и лес не страшен, когда есть руки и сердце.
Утром он снова встанет, пойдёт в конюшню, запряжёт Бурю и будет работать. Он будет работать до тех пор, пока не сможет стоять на ногах. Потому что это — единственный способ выжить. И он выживет. Они выживут. Все вместе.
*****
Лето пришло в тайгу неожиданно.
Ещё вчера стояли холода, по ночам заморозки сковывали лужи ледяной коркой, а сегодня утром Илья вышел из барака и почувствовал, как воздух стал мягким, тёплым, пропитанным запахом смолы и цветущих трав.
Солнце поднялось высоко, заливая лес золотистым, густым светом, и даже вечная хмурь тайги отступила, уступив место ярким, сочным краскам. Сосны стояли зелёные, налитые жизнью, и где-то в их кронах уже перекликались птицы, радуясь теплу.
Илья остановился на пороге и глубоко вдохнул.
В груди разлилось давно забытое чувство — лёгкость, почти счастье. Он посмотрел на огород, который они с Фёдором вскопали ещё в мае. Теперь там уже зеленели ровные ряды картошки, поднимались стебли лука, и морковь пустила первые ажурные листочки.
Всё росло быстро, жадно, будто спешило наверстать упущенное время. Устинья выходила к огороду каждый день, поливала из вёдер, пропалывала, и грядки были чистыми, ухоженными, как в их старом саду.
— Хорошая земля, — сказал Фёдор, подходя к отцу. — Песок, конечно, но если удобрять — родит.
Соседи говорят, картошка здесь вырастает крупная, сладкая.
— Значит, будем удобрять, — ответил Илья. — У нас навоз есть — лошади дают
. Хватит и на огород, и на продажу, если что.
Фёдор кивнул, и в его взгляде Илья заметил то спокойствие, которое появилось у сына за последние недели.
Парень больше не выглядел загнанным зверем — он работал в лесу, наравне с другими, получал свой паёк, и хоть жили они по-прежнему бедно, чувство голода уже не было таким острым.
Иногда по вечерам Фёдор садился у печки и рассказывал, что видел в лесу: лося, который переходил реку вброд, глухаря, который токовал на рассвете, берлогу медведя, которую он нашёл, но обошёл стороной. Глаза его горели, и Илья видел, что сын начинает понемногу любить эту новую землю.
— Тятя, — сказал однажды Фёдор, когда они сидели у костра на берегу реки, — а ведь здесь не хуже, чем в степи.
Лес, правда, дикий, но в нём есть что-то своё. Наверное, если бы не привезли нас силой, я бы сам сюда не пошёл.
А теперь вижу — можно жить.
— Можно, — согласился Илья. — Земля — она везде земля. И лес, и степь — всё одинаково кормит, если к ней с душой.
Они помолчали, глядя на реку.
Вода была тёмной, быстрой, и солнечные зайчики прыгали по её поверхности, как живые. Где-то далеко, за поворотом, слышался гул барж, которые сплавляли лес.
Работа не останавливалась ни на день, но Илья уже привык к этому ритму — вставать затемно, идти в конюшню, запрягать Бурю, возить брёвна до вечера. Он делал это без жалоб, потому что знал: каждая его поездка — это хлеб для семьи.
Буря привыкла к нему.
Она узнавала его шаги, когда он подходил к конюшне, и тихо ржала, приветствуя. Илья разговаривал с ней, чистил, давал овёс, и лошадь отвечала ему доверием, которого не было к другим возчикам. Однажды бригадир, рыжий мужик с кривым зубом, заметил это и подошёл к Илье, когда тот чистил Бурю после работы.
— Слушай, Горелов, — сказал он, закуривая самокрутку. — Ты лошадь хорошо держишь. У тебя она и сытее, и спокойнее, чем у других.
Хочешь — бери её полностью, на свой корм. Но тогда и работать будешь больше.
Зато и паёк тебе увеличат.
Илья задумался. Это было рискованно — взять лошадь на свой корм значило тратить на неё часть своего пайка, которого и так было мало. Но он знал, что если Буря будет сытой и здоровой, она сможет работать больше, и тогда они выиграют.
— Беру, — сказал он. — Но ты, Иван Егорыч, слово дай: если я буду работать, паёк не урежешь.
— Слово даю, — ответил бригадир и протянул руку.
Они ударили по рукам, и Илья почувствовал, как в груди загорелась новая надежда. Теперь у него было больше ответственности, но и больше возможностей.
С тех пор он проводил в конюшне ещё больше времени.
Он вычистил стойло, постелил свежее сено, засыпал корм — овёс, который получал по новой норме, и добавлял сушёной травы, чтобы Буря была сыта.
Лошадь поправилась, глаза её заблестели, шерсть стала гладкой. Она уже не выглядела заморённой — она была работящей, но довольной, и Илья гордился этим.
В июне пришла первая весточка из дома. Не письмо — письма к ним не доходили, — а случайный попутчик, старый возчик, который привёз на лесоповал груз и остановился переночевать. Он разговорился с Ильёй и, услышав его фамилию, сказал:
— А я, кажись, знаю, откуда ты. Я из тех мест, с Урала. Там, говорят, твоих людей оставляют потихоньку. Кое-кого вернули — вдов, стариков. Может, и вам когда-нибудь разрешат.
Илья замер, услышав эти слова. В груди ёкнуло, и он почувствовал, как сердце забилось чаще.
— А про наше село слышал? Большие Сосны? — спросил он, боясь услышать ответ.
— Слышал, — кивнул возчик. — Там теперь колхоз, работают. Степь пашут, хлеб растят.
Только уж не как раньше — не единолично. Но земля родит.
Илья долго молчал, глядя вдаль, где за рекой вставал лес. Он думал о своей степи, о своей земле, о доме, который остался там, за тысячами вёрст. Он знал, что, может быть, никогда туда не вернётся. Но он знал и другое: жизнь продолжается. И здесь, в тайге, они тоже могут жить, растить хлеб, растить детей.
Он вернулся в барак и рассказал всё Устинье. Она выслушала молча, потом перекрестилась и сказала:
— Значит, наша земля не пропала. Кто-то на ней работает. И мы на своей будем работать.
Здесь, в лесу. Земля — она одна.
Илья обнял её, прижал к себе.
Они стояли так долго, в полумраке барака, и в тишине слышалось только дыхание да треск горящей печки.
Вечером он снова пошёл в конюшню.
Буря стояла у кормушки, жевала сено, и когда увидела хозяина, тихо фыркнула. Илья подошёл, положил ладонь на её тёплую морду и прошептал:
— Ты знаешь, Буря, где-то там, за лесами, есть степь. Я там жил. Теперь я здесь. И я рад, что ты есть.
Ты — моя новая опора.
Лошадь склонила голову, и он почувствовал её доверие — то самое, которое даётся только тем, кто умеет заботиться. Илья постоял ещё немного, потом засыпал овса, поправил сено и вышел.
Лето было в самом разгаре.
Огород зеленел, картошка цвела белыми и розовыми цветами, и в воздухе витал сладкий запах цветущей гречихи, которую посадили соседи. Где-то высоко, над тайгой, кружили птицы, и ветер доносил их голоса до земли. Илья стоял у порога барака, глядя на этот мир, который стал для него вторым домом.
И в душе его было спокойно.
— Здесь — тайга. Но мы и здесь приживёмся. Будем жить.
Он улыбнулся и пошёл в барак — к семье, к ужину, к новому дню. Завтра он снова запряжёт Бурю, поедет в лес, будет работать. Потом вернётся, поест, почистит лошадь, посидит у печки. И так будет каждый день. Но это была жизнь — простая, тяжёлая, но настоящая. И Илья был благодарен за неё.
*****
Лето стояло знойное, даже в тайге.
Солнце палило не хуже, чем в степи, и воздух дрожал над прогретой землёй, смешивая запахи хвои, смолы и цветущих трав.
Огород Гореловых буйно зеленел — картошка поднялась выше колена, лук пустил толстые стрелы, морковь раскинула ажурную зелень, и даже капуста, которую Устинья посадила с великой осторожностью, начала завиваться в тугие кочаны.
Илья каждое утро выходил на грядки, проверял, не завелась ли тля, не пересохла ли земля, и каждый раз улыбался: земля здесь, в лесу, оказалась благодарной, если к ней приложить руки.
Фёдор в эти дни работал на лесоповале — валил сосны вместе с бригадой Егора Мохова.
Работа была тяжёлой, до кровавых мозолей, но парень держался крепко, и в бригаде его уважали.
Он уже не был тем замкнутым, злым волчонком, каким приехал в тайгу. Он научился шутить с мужиками, смеяться над нехитрыми байками, и даже его лицо, вечно хмурое, стало чаще озаряться улыбкой. Илья замечал это и радовался, но в душе его жила лёгкая тревога: он видел, как сын смотрит на девушку из соседнего барака, когда она проходит мимо с коромыслом.
Звали её Дуня. Дуня Соколова.
Высокая, русая, с тёмными, задумчивыми глазами и тонкими, но сильными руками, которые привыкли и к работе, и к ласке.
Её семья приехала из-под Калуги — отец, мать и трое младших братьев. Отца посадили за то, что он не сдал хлеб в срок, и теперь семья жила в крайнем бараке, беднее всех в посёлке.
Дуня работала на кухне — чистила картошку, мыла котлы, разносила баланду, — но по вечерам выходила к реке, садилась на большой камень и смотрела на воду.
Она казалась всем чужой, тихой, но Илья знал: такая тишина обманчива. Он видел, как она смотрит на его сына.
— Тятя, — сказал однажды Фёдор, когда они сидели у печки после ужина, — я хочу жениться.
Илья поднял глаза.
Слова эти не были неожиданными, но они прозвучали так твёрдо, так серьёзно, что у него ёкнуло сердце. Он знал, что сын уже взрослый, знал, что ему нужна своя семья. Но он также знал, как трудно жить в ссылке, как голодно и холодно, как трудно прокормить не только себя, но и жену, и будущих детей.
— На Дуне? — спросил он.
— На Дуне, — ответил Фёдор, глядя прямо в глаза отцу. — Я люблю её, тятя. Она добрая, работящая, понимает меня. Мы говорили с ней уже. Она согласна.
Устинья, сидевшая у печки, замерла, держа в руках ложку. Она перевела взгляд с мужа на сына, и в глазах её блеснули слёзы — то ли радости, то ли тревоги.
— Федя, — сказала она тихо, — а ты знаешь, что это не шутка? Жениться здесь, в бараке, без своего угла, без денег.
Как вы жить будете?
— Будем жить, как все, — ответил Фёдор. — Я пойду к завхозу, попрошу отдельный барак.
Там есть пустые, на краю. Маленький, но свой. Мы его обустроим. Дуня работать будет, я тоже.
Не пропадём.
Илья молчал. Он смотрел на сына и видел в нём себя — тридцать лет назад, когда он так же твёрдо сказал отцу, что женится на Устинье, что они справятся, что любовь сильнее всех трудностей.
И он верил своему сыну.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Если ты решил — мы с матерью не против. Но сначала — поговори с её отцом. Попроси благословения. Это не обсуждается.
Фёдор кивнул. Он встал, подошёл к отцу, коротко обнял за плечи — по-мужски, без лишних слов, — и вышел из барака.
Слышно было, как он быстро, уверенно зашагал по тропе к крайнему бараку, где жила Дуня.
Устинья смотрела ему вслед, и слёзы, которые она сдерживала, потекли по её щекам.
— Илья, — сказала она, — он ещё так молод. А жизнь такая тяжёлая.
— Он уже не молод, — ответил Илья. — Он мужик. И у него есть право на счастье. Пусть женится.
Мы поможем, чем сможем.
Настя, сидевшая на полу с куклой, подняла голову и спросила:
— А у меня будет невестка?
— Будет, доченька, — улыбнулся Илья. — И ты с ней подружишься. Вы вместе по огороду будете ходить, ягоды собирать. Хорошо?
— Хорошо, — сказала Настя и улыбнулась.
Через два дня Фёдор пришёл с Дуней.
Она стояла на пороге барака, робкая, с опущенными глазами, но держалась прямо. Илья и Устинья встретили её, как положено — с хлебом и солью, хотя хлеб был чёрный, и соль была крупная, серая, единственная, что нашлась в бараке.
Дуня перешагнула порог, перекрестилась на икону в углу — маленькую, старую, которую Устинья привезла с собой, — и поклонилась родителям Фёдора.
— Здравствуйте, Илья Матвеевич, здравствуйте, Устинья Петровна, — сказала она тихо, но чисто.
— Благословите нас, ради Христа.
Илья смотрел на неё, и сердце его наполнялось теплом.
Она была хорошая девушка — не избалованная, трудовая, с добрыми глазами и ровным, спокойным голосом. Он знал, что такая женщина будет верной женой и хорошей матерью.
— Бог благословит, — сказал он. — Мы не против. Живите, любите друг друга, детей растите.
А мы поможем, чем сможем.
Устинья подошла к Дуне, обняла её и поцеловала в обе щёки.
— Доченька, — сказала она, — теперь ты наша. Мы будем любить тебя, как родную.
Дуня заплакала — тихо, но счастливо. Она прижалась к Устинье, и так они стояли в полумраке барака, обнявшись.
*****
Свадьбу решили сыграть в воскресенье
. Времени было мало, но Устинья засуетилась, начала готовить приданое: перешила старую юбку, выстирала рубаху, которую берегла для особого случая.
Илья сходил к Егору Мохову, попросил кружку меду — у Егора был улей, который он привез с собой, — и Егор дал, не пожалев.
Соседи скинулись кто чем мог: кто кружкой муки, кто горстью соли, кто куском холста. Настя нарвала по берегам реки жёлтых цветов и сплела из них небольшой венок, чтобы украсить стол.
Свадьба была скромной.
В бараке настелили чистое сено, накрыли стол, поставили кашу, хлеб, мед и чай — всё, что могли собрать.
Собрались человек двадцать — все свои, ссыльные, такие же уставшие, но радующиеся чужому счастью.
Фёдор и Дуня стояли перед импровизированным аналоем — старым дубовым столом, на котором горела свеча, — и Илья, как старший, провёл обряд.
Он не был священником, но слова нашёл такие, какие нужно:
— Любите друг друга, как любили нас. В радости и в беде, в сытости и в голоде. Берегите друг друга, и Господь вас сохранит.
Все перекрестились, и Фёдор поцеловал Дуню.
Она покраснела до корней волос, но улыбалась так счастливо, что даже самые мрачные лица в бараке озарились светом.
Потом был ужин — простой, без излишеств, но все наелись досыта, потому что каждый принёс хоть что-то.
Егор Мохов — сало, соседка Мария — пареную репу, ещё кто-то — сушёную рыбу. Устинья испекла пирог с ягодами — единственный, на который пошла вся мука, что у них оставалась. Пирог был вкусным, с кислинкой, и все хвалили Устинью.
Ночью, когда гости разошлись, Илья вышел из барака.
Стояла тишина, лёгкий туман спускался с реки, и луна висела над тайгой — бледная, серебряная, как монета. Он смотрел на лес, на реку, на тёмные бараки, и думал о том, как много они пережили, как много потеряли, но как много ещё обрели.
*****
Через месяц Дуня переехала в маленький барак на краю посёлка — тот самый, о котором говорил Фёдор.
Они привели его в порядок: заделали щели, смастерили кровать, повесили на стену икону, которую подарила Устинья. Фёдор работал, как и прежде, на лесоповале, а Дуня ходила на кухню и помогала Устинье по огороду.
Жили они небогато, но дружно, и каждый вечер, когда Илья возвращался из конюшни, он заходил к ним — проведать, поговорить, просто убедиться, что всё хорошо.
Однажды вечером, в августе, Дуня подошла к Устинье и тихо сказала:
— Мама, я беременна.
Устинья ахнула и прижала её к себе.
— Доченька, — сказала она, — какое счастье. Спасибо, Господи.
Илья узнал об этом, вернувшись с работы. Он долго стоял у печки, глядя в огонь, и в душе его было то самое чувство, которое он испытывал много лет назад, когда родился Фёдор — радость, смешанная с трепетом. Скоро у них будет внук или внучка. И этот ребёнок будет расти в тайге, среди лесов и рек, и будет знать, что его семья — сильная, что они выдержали всё, что им уготовила судьба.
— Внук, — прошептал он. — У меня будет внук.
Устинья рассмеялась.
— Может, внучка. Но какая разница? Главное — живой, здоровый.
Илья кивнул и посмотрел в окно, где за лесом садилось солнце, окрашивая небо в багрянец и золото. Там, за горизонтом, осталась его степь. Но здесь, в тайге, начиналась новая жизнь.
— Степь, да степь кругом, — сказал он тихо, — и мы — её. Мы здесь, и мы будем жить. Пусть не в степи, а в лесу, но жить. И внуки наши будут знать, что такое честь и труд.
Он улыбнулся и пошёл к ужину. Завтра будет новый день.
Продолжение следует.
Глава 6