Глава 34
Человек повернулся, и Олег впервые увидел лицо того, чьё имя пятнадцать лет носил в себе Игорь и чьё имя лежало сейчас у Олега на груди, в заклеенном конверте.
Лицо было обыкновенное. Немолодое, гладкое, сытое, с мягкими складками у рта, лицо человека, которого встретишь в очереди в хорошей поликлинике и забудешь через минуту. Не злодейское. Спокойное. Этот человек пятнадцать лет сидел за столом у Игоря, наливал себе чай и держал на колене маленькую Катю, и никто за этим столом не видел в нём беды. В этом и была вся суть: в таком человеке опасность и не разглядишь, такому человеку наливают чай и закрываются с ним в кабинете.
— Дворник, — повторил человек, разглядывая Олега с ровным, незлым любопытством. — Капитан. Я твою историю изучал подробно. Любопытно было, кого он себе в дом пустил. — Он чуть склонил голову. — Я ждал тебя к шести. Ты пришёл раньше. Хвалю. Хорошо, что Игорь Сергеевич тебя выбрал. Жаль, поздно. Держал бы он пятнадцать лет назад при себе такого, как ты, — может, и не сидел бы сейчас на этом стуле. А он держал бухгалтеров да юристов, а человека, который умеет ходить в темноте, нашёл, когда стало поздно. Вот в чём его беда, Дворник. Он всегда опаздывал на один ход. И ты сегодня опоздал. Ты ведь думаешь, что пришёл вовремя. А ты пришёл туда, где я тебя жду.
Олег не ответил. Он стоял в проёме, на границе тьмы и света, и не двигался, и считал.
Он считал не слова. Он считал расстояния. До человека без имени — четыре шага. До стола, на котором тускло отсвечивал вороной бок пистолета, — ему полтора, Олегу три. До Игоря — пять, и между ними он. Дмитрий стоял за плечом, в тени лестницы, и его этот человек пока не видел.
Человек без имени не торопился. Он стоял над привязанным к стулу Игорем и говорил, и говорить ему было приятно, это Олег видел. Такие любят, когда их слушают, тем больше — когда некуда деваться. Слово — это время. Каждое слово отодвигало ту секунду, в которую придётся решать, и хозяин тянул слова, как тянут к себе одеяло, когда холодно, и ждал. Ждал своих. Ждал, что вот сейчас на лестнице стукнут шаги, войдёт его человек, за ним другой, с дороги подойдёт машина, и комната снова станет его комнатой.
Олег это понимал и потому ждать ему не дал.
— Зови своего человека, — сказал Олег ровно. — Того, с лестницы. Зови.
Человек смотрел на него ещё секунду. А потом, не поворачивая головы, бросил в сторону проёма, негромко, привычно, тому, кто всегда был под рукой:
— Ну.
Никто не ответил. С лестницы тянуло холодом и тишиной.
— Ну, — повторил он, чуть громче, и в этом втором «ну» Олег услышал, как у человека впервые качнулась под ногами та твёрдая земля, на которой он стоял пятнадцать лет.
Тишина.
И тогда лицо хозяина изменилось — не дрогнуло, не испугалось, а собралось, подобралось, как собирается игрок, который понял, что одна карта у него уже бита и считать надо заново. Он перевёл взгляд с Олега на тень за его плечом, где стоял Дмитрий, потом назад, на стол, на пистолет, и Олег увидел, как этот взгляд лёг на вороной бок и задержался.
— Не успеешь, — сказал Олег.
Хозяин успел бы. Полтора шага против трёх. Но человек, который пятнадцать лет всё рассчитывал, рассчитал и сейчас: он не бросился к столу. Он улыбнулся, мягко, и поднял пустые руки в перчатках ладонями к Олегу, показывая, что не дёргается.
— Разумно, — сказал он. — Поговорим тогда. Ты ведь не вскрыл конверт, Дворник. Умница. Знаешь, что будет, если вскроешь. — Он кивнул на Игоря, привязанного к стулу. — Один телефонный звонок, и Игоря Сергеевича не станет раньше, чем ты выйдешь за ворота. У меня тут люди, у меня машина на подходе, у меня этот город куплен сверху донизу до самого верха. Тебе отсюда живым с ним не выйти. А вот без него — пожалуйста. Отдай мне конверт, забирай девчонку и уходи. Я даже не трону тебя. Слово даю.
Олег слушал и взвешивал не слова, а человека, который их говорил. Человек предлагал ему уйти живым, оставив старика. Человек, который пятнадцать лет травил Игоря, который убрал Андрея в палате под охраной, который сидел сейчас и спокойно торговался над связанным, — этот человек не отпускает живым того, кто видел его лицо и слышал его голос в этой комнате. Слово его стоило ровно столько же, сколько чай, который он пил за чужим столом. Уйди Олег один — и не дошёл бы до ворот.
Олег это знал так же твёрдо, как знал расстояние до стола.
— Дмитрий, — сказал Олег, не оборачиваясь. — Режь.
Дмитрий шагнул из тени к стулу, мимо хозяина, опустился на колено за спиной Игоря, и нож пошёл по верёвке.
И в ту секунду, когда хозяин понял, что говорить больше не с кем, что Игоря уводят прямо у него из рук, его спокойствие кончился. Рука в перчатке метнулась к столу, к пистолету, быстро, по-молодому.
Олег был ближе на одно движение.
Он не дал руке достичь цели. Перехватил левой запястье на лету, у самого стола, вывернул вниз и в сторону, всем весом, как выворачивают, чтобы не сломать, а чтоб отпустил, и пистолет, которого пальцы так и не достали, остался лежать на столе. Хозяин охнул, согнулся, и Олег провёл его этим же движением вниз, на колени, к холодному бетону, и прижал.
Пистолет Олег смёл со стола левой, в карман, не глядя.
— Тихо, — сказал он хозяину, наклоняясь. — Один крик, и я забуду, что ты нужен живым.
Хозяин не крикнул. Он стоял на коленях, согнутый, и дышал тяжело, и даже так, на полу, под чужой рукой, не потерял того ровного, спокойного нутра, от которого Олегу было неуютно с самого начала. Он не бился, не ругался, не звал. Он молчал и считал, как считал всю жизнь, — Олег чувствовал это по тому, как ровно тот лежит под рукой, как бережёт дыхание, как ждёт. Такой опаснее всего. Олег это знал и хватки не ослаблял.
Он держал хозяина прижатым, одной рукой, а глазами был уже в другом конце комнаты — на Дмитрии, на Игоре, на верёвке, которая вот-вот спадёт. В такие минуты работают руки одного, а смотреть приходится за всех сразу, и смотрел Олег.
— Готово, — сказал Дмитрий.
Верёвка упала к ногам Игоря. Игорь качнулся вперёд, и Дмитрий поймал его за плечи. Руки у Игоря не слушались, затекли, он растирал их одна о другую, медленно, и поднимал голову к Олегу, и на сером, разбитом с одной стороны лице глаза были живые и злые.
— Ты с ума сошёл, — сказал Игорь хрипло. — Зачем ты пришёл сам. Я же дал знак уходить. Тебя он знает, слышишь, по имени знает, со старой твоей службы. Тебе нельзя было сюда.
— Знаки буду раздавать я, — сказал Олег. — А кого он знает, разберёмся после. Стоять можешь?
— Смогу, — сказал Игорь и попробовал встать.
Ноги его не держали. Олег поддел его под локоть, поднял, и Игорь повис на нём и на Дмитрии, и так, на двоих, выпрямился.
Игорь стоял, держась за них, и обводил глазами комнату — стул, верёвку на полу, стол, человека на коленях у стола, — будто не сразу верил, что всё это теперь снаружи него, а не вокруг него. Потом нашёл взглядом Олега.
— Катя где, — сказал он. Это было первое, о чём он спросил, раньше всего остального.
— Внизу. Цела, — сказал Олег. — Ждёт. Идём к ней.
Угроза, которой хозяин держал их всю ночь, кончилась в эту минуту тихо и просто. Конверт можно было вскрывать. Звонить было некому: тот, кому предстояло звонить, стоял на коленях на бетоне. Игорь был не на стуле под лампой, а на ногах, между Олегом и Дмитрием. Самое страшное оружие этой ночи разрядилось само собой, и оба, и Олег, и хозяин, это поняли разом.
— Ты вынес старика, — сказал человек без имени снизу, ровно, не поднимая головы. — Хорошо. Один человек. А я уйду домой и завтра буду пить чай, и через год ты будешь работать на меня и не знать этого, как не знал он. Ты вынес человека, дворник. Войну ты не вынес. Меня нельзя вынести. Я не в этой комнате.
— В этой, — сказал Олег. — Сегодня — в этой.
Хозяин усмехнулся в пол.
— Возьмёшь меня — а документов всё равно нет, — сказал он. — Игорь их где-то спрятал и тебе не сказал; я по лицу его вижу, что не сказал. Без документов у вас на меня ничего. Имя в конверте? Имя — это слово против слова. Меня в этом городе знают люди, которые выше Громова. Подумай, Дворник, кого завтра к обеду отпустят, а кого закроют.
— Завтра и разберёмся, кого, — сказал Олег. — Сегодня ты пойдёшь вниз связанным, а старик — на своих ногах. С этого начнём.
Он мог оставить его тут, на коленях, и забрать одного Игоря. Так было бы проще и быстрее. Но связанный человек на бетоне был не просто человек. Это было имя из конверта — живое, в дорогом пальто, со скрученными за спину руками. Тот, кого пятнадцать лет нельзя было достать, потому что никто не знал, кто он. Теперь его знали трое: Игорь, Катя и Олег. Оставить его — значило к утру опять не знать, где он и кто он, и начинать всё сначала. Оставлять его Олег не собирался.
Он снял с шеи хозяина дорогой кашемировый шарф, завёл ему руки за спину и связал их этим шарфом.
— Поднимайся, — сказал он. — Пойдёшь с нами. Тихо. Будешь шуметь — пожалеешь, что не остался на стуле вместо Игоря.
Они двинулись к проёму, к лестнице вниз: Дмитрий вёл Игоря, Олег вёл человека без имени за связанные руки, держа в кармане его же пистолет. Игорь шёл сам, цепляясь за стену, за плечо Дмитрия, переставляя ноги по одной, и каждый шаг давался ему как верста, но он шёл и не просил остановиться. На середине лестницы, на повороте, лежал оглушённый пятый. Хозяин, проходя, скользнул по нему взглядом — по своему человеку, которого обошли в его же доме, — и ничего не сказал, и это молчание было хуже любой брани. Он считал. Он всё ещё считал.
Внизу, в холодной комнате с печью, из тёмного угла поднялась Катя.
Она увидела отца — на ногах, живого, серого, на чужих плечах, — и качнулась к нему, и Олег видел, как она удержала себя на полушаге, как удерживала всё эти дни. Она не бросилась, не закричала. Она подошла, взяла отца с другой стороны, вместо Дмитрия, подставила плечо.
— Я здесь, пап, — сказала она тихо. — Идём.
Игорь посмотрел на дочь, и губы у него дёрнулись, и он ничего не сказал, потому что сказать было нельзя, время шло, и они оба это знали.
А потом Катя увидела этого человека.
Он стоял рядом, со связанными за спиной руками, и смотрел на неё снизу вверх тем же спокойным, домашним лицом, которое она знала с детства. И он улыбнулся ей — мягко, как улыбался когда-то за их столом.
— Выросла, Катенька, — сказал он.
Игорь дёрнулся между Олегом и дочерью, и из груди у него вышло что-то низкое, не слово, а звук, какой издаёт человек со связанной волей, который пятнадцать лет ждал этой минуты. Олег придержал его плечом.
— После, — сказал он Игорю тихо. — Всё после. Сейчас — уходим.
Катя не ответила. Она отвернулась от него, к отцу, и Олег увидел по её спине, что это молчание далось ей тяжело и что это и был её ответ — не дать ему даже своего голоса.
— Хватит, — сказал Олег человеку. — Вниз.
Они спустились в подвал — теперь медленно, тяжело. Наверху их было трое здоровых, тут, в темноте, в полроста, всё стало вчетверо труднее. Игорь еле переставлял ноги, виснул на Дмитрии и Кате. Человека без имени Олег вёл перед собой, за связанные руки, в кромешной черноте, и спина этого человека под рукой была спокойной, ровной, не дёргалась, и от этого спокойствия Олег не отпускал хватки ни на миг: такие идут смирно ровно до той секунды, в которую видят свой шанс.
Катя снова вела, шёпотом, по памяти, на этот раз в обратную сторону, к воде. Прямо. Столб обойти слева. Ниша, угол. Память её и теперь не подводила, хотя вела она вслепую отца, которого только что сняли со стула, и человека, который этот стул для отца и готовил. Вода хлюпала под ногами, ледяная, набиралась в ботинки. Игорь оступался, дышал сквозь зубы, но не стонал, и по этому упрямому ровному дыханию Олег узнавал в нём того хозяина порта, каким Игорь был до этой ночи.
У низкой железной дверцы, у выхода к воде, Олег остановил всех и первым высунул голову в ночь.
С торца было всё так же черно. Ветер с залива бил крупой. Два внедорожника стояли носами к воротам, и у них, спинами к воде, грелись двое — те же, что и час назад, ничего не подозревая. До машины, что ждала их у пролома в заборе, у самой воды, было те же двадцать шагов открытого места. Только теперь эти двадцать шагов предстояло пройти не пустыми и низко, как они шли сюда, а в полный рост, на виду, ведя на себе раненого и связанного. Двадцать шагов, на которых одно неосторожное движение — и двое у машин обернутся на звук.
Дмитрий вытащил Игоря с Катей наружу, к стене, в тень под кривой лестницей, и Олег с этим человеком следом. Прижались к холодному бетону, выровняли дыхание. Где-то на дороге, в темноте, стоял человек с Ханкоя и смотрел на гребень, из-за которого должна была прийти третья машина. Пока он молчал. Пока её не было.
— Теперь пошумим, — тихо выдохнул Олег.
Он не звонил и не кричал. Местному, что ждал у ворот, нужен был один знак: люди потащили старика к воде. Олег вывел Игоря с Катей из-под лестницы на открытое, на свет, на те самые двадцать шагов, и этого хватило.
От ворот ударило пламя — местный поджёг бочку с ветошью у забора, и сухой огонь рванул вверх, выхватив из темноты створки ворот, будку, забор. Следом по железному борту внедорожника грохнуло что-то тяжёлое, гулко, как в колокол, и собака у будки зашлась лаем, рванула цепь до хрипа. На брошенной ночной стройке, где час назад не было ни звука, разом стало светло и громко. Двое у машин обернулись на огонь, на грохот, на бешеную собаку — и кинулись туда, к воротам, к будке, прочь от воды, прочь от диспетчерской, туда, где, им показалось, и была вся беда. Расчёт Олега сошёлся и тут: страх человека всегда бежит на свет и на шум, а не в тёмный угол, откуда беда приходит на самом деле.
— Громову, — сказал Олег Дмитрию.
Дмитрий одной рукой, не отпуская хозяина, вынул из кармана телефон, единственный, что они взяли с собой, нажал одну кнопку и сказал в трубку два слова:
— Заходи. Сейчас.
И где-то там, у выезда с Чуркина, тронулась с места гражданская машина с капитаном Громовым и двумя его людьми и пошла к воротам стройки. Громов ехал на зарево у ворот без мигалки и без рапорта наверх, как и договаривались, на свой страх, и то, что он вообще поехал, значило, что капитан поставил на эту ночь свою службу, а может, и не одну только службу.
— Пошли, — сказал Олег. — Быстро.
Они двинулись через открытое пространство, в полный рост, на свет своей же машины у пролома: Олег и Катя тащили Игоря, Дмитрий толкал перед собой человека без имени. Сзади, у ворот, гудело пламя, выл пёс, метались два тёмных силуэта, а от дороги уже наплывал, набирая ход, свет фар Громова — гражданская машина шла в открытую, и капитану теперь было всё равно, кто её увидит. Игорь хрипел, ноги его заплетались по щебню, Катя держала отца изо всех сил. Хозяин шёл смирно, слишком смирно, и Олег держал его крепче, чем Игоря.
Десять шагов. Пять.
Они дошли. Олег заталкивал Игоря на заднее сиденье, Катя лезла следом, Дмитрий разворачивал связанного человека к багажнику. Двадцать шагов были пройдены. Ещё десять секунд — и они уходили к воде, в темноту, и всё это получалось, всё сходилось. Олег уже видел, как через минуту они идут вдоль воды, как Громов входит в ворота, как эта долгая ночь наконец ломается в их сторону.
И тогда с дороги, от въезда, два раза мигнул в небо фонарь.
Человек с Ханкоя подавал знак. Третья машина вернулась.
Олег вскинул голову. От дороги, из-за автобазы, выворачивали к воротам стройки фары — высокие, внедорожные, злые, — и шли не к огню у ворот, а вдоль забора, к воде, будто знали, куда смотреть. Свет фар пошёл по открытому месту, по щебню, по снегу, и нашёл их — машину у пролома, Игоря на сиденье, Катю, Дмитрия, Олега и связанного человека между ними.
И связанный человек, поймав на себе свет своих, вскинулся, рванулся в руках Дмитрия и закричал — впервые за всю ночь не ровно, а в голос:
— Здесь! Я зде...
Дмитрий зажал ему рот. Поздно.
От вывернувшего к воде внедорожника, из темноты за слепящими фарами, сухо и коротко треснул выстрел.
И кто-то рядом с Олегом охнул и стал оседать, и в слепящем свете Олег не успел увидеть кто.
Следующая глава: