Глава 35
Это был Дмитрий.
Олег увидел его в слепящем свете фар на одну долю секунды — как Дмитрий качнулся вбок, как левое плечо его дёрнуло назад, будто кто рванул за куртку, как лицо стало пустым от удивления, какое бывает у человека за миг до того, как придёт боль. Рука, которой Дмитрий держал хозяина за связанные запястья, разжалась.
И хозяин это почувствовал.
Он рванулся — не вперёд, к Олегу, а назад, на свет, к своим, со скрученными за спину руками, согнувшись, мелко и быстро, как бегут связанные, всем телом. И на бегу закричал снова, в голос, уже не оборванно:
— Ко мне! Я здесь! Заберите меня!
От вывернувшего к воде внедорожника, из темноты за фарами, посыпались, хлопая дверями, люди. Те самые, что всю ночь гонялись за пустой фурой на север и вернулись злые. Четверо. Они шли на крик своего хозяина, разворачиваясь веером, и у переднего в руке Олег увидел опущенное к бедру оружие.
Времени на выбор не было, и потому выбор Олег сделал не думая, как делал всегда, когда думать было некогда: своих.
Он не побежал за хозяином. Бежать за одним связанным, когда позади в машине сидит спасённый старик, его дочь и истекает кровью раненый друг, мог бы только дурак, а Олег дураком не был. Хозяин был приз. Дмитрий, Игорь и Катя были люди. Олег выбрал людей и за эту секунду себя потом ни разу не упрекнул. Хозяина можно было искать и год, и найти. Раненого, что истечёт кровью на холодном бетоне, могли бы не спасти. Этому Олега тоже учили, и не в институте.
Он выхватил из кармана пистолет хозяина — тот самый, что смёл со стола наверху, — и, не целясь в людей, ударил по свету. По фарам. Первый выстрел ушёл мимо, второй разбил левую фару внедорожника, и сноп слепящего света стал более тусклым, а люди в нём, привыкшие бить из темноты по освещённой цели, сами оказались полуослеплены и кинулись пригибаться, терять секунды, искать, откуда бьют.
Олег бил не на поражение, а чтобы ослепить и выиграть время. Те двое или трое за разбитой фарой уже не наступали, а сидели на корточках за капотом своего же внедорожника, и один вслепую дал короткую очередь на вспышку — мимо, высоко, и пули ушли в бетонную стену стройки, выбив сухую крошку. По вспышке бьёт тот, кто цели не видит. Значит, цели они не видели. Значит, можно было грузиться.
Этих секунд Олегу хватило.
— В машину его, — крикнул он Кате, кивнув на Дмитрия, и сам в три шага оказался рядом, подхватил оседающего Дмитрия под здоровую руку, протащил последние метры и втолкнул на переднее сиденье. Дмитрий хрипел сквозь зубы, левая рука висела, по рукаву темно расползалось, но глаза были ясные, злые, живые.
Кто-то за внедорожником снова поднял голову, и Олег, не глядя, через капот своей машины, послал ещё один выстрел поверх них, в темноту, и голова исчезла. Он захлопнул дверь за Дмитрием.
— Уходи, — выговорил Дмитрий через стекло, пока Олег обходил капот. — Не до меня. Уходи давай.
— Молчи, — сказал Олег.
Катя уже была сзади, рядом с отцом, и Олег услышал, как она рвёт что-то, ткань, свой шарф, и зажимает Дмитрию плечо поверх куртки, сильно, обеими руками, как зажимают, когда умеют. Где она этому научилась, Олег спрашивать не стал. За эти дни она научилась многому.
Он сел за руль, левой повернул ключ. Мотор взвыл сразу.
И в этот миг от ворот, через всю площадку, ударил новый свет — фронтальный, в лоб бегущим от внедорожника людям. Это вошёл Громов.
Гражданская машина капитана влетела в распахнутый пролом ворот, не глуша мотора, не выключая теперь уже ничего, и из неё на ходу выскакивали люди, и над площадкой, перекрывая вой собаки и гул горящей бочки, ударил усиленный мегафоном голос, тяжёлый, казённый, не оставлявший сомнений, кто пришёл:
— Полиция! Всем стоять! Оружие на землю!
Двое у будки, те, кого отвлёк пожар, заметались между огнём, лаем и этим голосом, и в свете фар Громова один уже поднимал руки, а второй ещё не решил, и решать ему оставалось недолго.
Громов пришёл не робко. Олег знал его как человека осторожного, бумажного, капитана с блокнотом, который всю ночь боялся лишнего рапорта наверх. И вот этот осторожный человек въехал в открытую, со своими людьми, на воровскую стройку, без санкции, без подмоги сверху, потому что иначе было нельзя, — и тем оттянул на себя половину той беды, что давила на Олега. Свет его фар, его голос, его люди держали теперь и двоих у будки, и тех, кто метался между огнём и законом. Полстройки разом смотрело на Громова.
И только у самой воды, в темноте за разбитой фарой, на капитана не смотрел никто.
Люди с третьего внедорожника, услышав «полиция», не легли. Они сделали то, что делают наёмные, когда платят им не за смелость, а за работу: бросили всё и стали уходить. Двое подхватили хозяина под скрученные руки, поволокли к машине, третий, пятясь, прикрывал, и Олег видел в полумраке, как хозяина заталкивают в салон через заднюю дверь, как кто-то режет на нём кашемировый шарф, освобождая руки, как захлопывается дверь.
Внедорожник, не разворачиваясь, дал задним ходом вдоль забора, в темноту, прочь от ворот, прочь от Громова, к дальнему, неосвещённому концу стройки, где Олег ещё с вечера приметил вторые ворота.
Они знали.
Человек без имени уходил. Олег видел, как красные габариты внедорожника качнулись на буграх, нырнули за угол большой коробки и пропали в темноте промзоны, и понял, что не достанет его — ни выстрелом отсюда, ни погоней, не бросив всё остальное.
Олег мог бы рвануть наперерез, к дальним воротам, и, может, успел бы, и, может, достал бы — одного, в темноте, своей рукой. Но тогда позади, в брошенной у пролома машине, остались бы раненый Дмитрий, старик без сил и девчонка над ними, под огнём наёмных, которым уже нечего было терять. Этот размен Олег сделал в уме за то же мгновение, за какое разбил фару, и размен вышел не в пользу погони. Он отвернулся от уходящих красных огней. Это далось ему труднее, чем всё остальное за ночь.
— Держитесь, — сказал Олег и тронул машину.
Он повёл её не за внедорожником и не к воротам, к Громову, вдоль воды, по краю площадки, к тому пролому в заборе, через который они сюда и проникли. Машина шла рывками по щебню, без фар, и за спиной всё ещё трещало, кричали в мегафон, выла собака, и в этом шуме никто не услышал и не увидел, как одна тёмная легковушка, прижавшись к забору, уходит от воды. Олег провёл её в щель между разошедшимися плитами впритирку, ободрав о бетон бок, и выехал на тёмный берег, на разбитую грунтовку, что шла низом, у самой кромки залива, мимо гаражей, прочь от стройки, от огня, от мегафона, от чужих фар. Без света. Олег вёл по памяти и по серому отблеску воды слева, как вёл этой ночью уже не раз.
Машина прыгала на буграх грунтовки, и каждый бугор отдавался стоном на переднем сиденье, который Дмитрий загонял обратно в зубы. Сзади Катя держала отца и раненого разом: одной рукой плечо Дмитрия, другой не давала Игорю завалиться на поворотах. Олег смотрел в зеркало чаще, чем вперёд. Над промзоной за спиной дрожало зарево и крутились синие всполохи, но фар, что шли бы следом, не было. Никто не гнался. Тем, у воды, было сейчас не до одной ушедшей в темноту машины — у них самих за спиной встал Громов.
— А твои двое, — сказал Игорь сзади, хрипло. — Те, что у ворот и на дороге.
— Уйдут сами, — сказал Олег. — Они для того и стояли порознь, чтоб и уходить порознь. Это их работа. За них не бойся.
Он не оборачивался, но по тишине за спиной, по тому, как Катя дышала через раз, зажимая плечо Дмитрия, по тому, как сам Дмитрий сипел рядом, удерживая стон, Олег знал, что старик, живой. Его дочь, цела. Друг тяжело ранен, но не смертельно — пуля прошла высоко, в плечо, навылет, Олег это определил по тому, как темнело сзади и спереди рукава. И он сам, целый. Четверо. Все живые.
Грунтовка вынырнула из промзоны на старую дорогу, дорога — на освещённый проспект, и Олег влился в редкий предутренний поток, зажёг наконец фары и сбросил скорость до той, на какой ездят люди, которым некуда спешить. Сзади, в стекле, в чёрном небе над Чуркиным стояло одно дрожащее зарево — догорала бочка у ворот стройки, и над заревом, он знал, уже мигали синие отсветы. Громов работал. Двое у будки, два внедорожника «Редута», оглушённый на лестнице, охранная контора, незаконное удержание человека — этого капитану на ночь хватало. Хватало, чтобы дёрнуть за ниточку. Не хватало на того, кто эту ниточку держал.
— Куда мы, — спросила Катя тихо.
— Сначала к врачу, — сказал Олег. — К тому, кто не задает вопросы. Есть такой. Дмитрию плечо латать сейчас нужно, не до утра.
— Не вздумай везти меня раньше Игоря, — сказал Дмитрий сквозь зубы. — Со мной ясно, дотерплю. А его прятать надо. Сегодня же. Они теперь знают, что он на воле, а раз на воле — заговорит.
— К врачу довезу за пятнадцать минут, — сказал Олег. — Дотерпишь.
— Я с дыркой и похуже этой двоих на себе тащил, в другой жизни, — выдавил Дмитрий и снова закашлялся. — Дотерплю. Ты за меня не думай. Думай за документы.
Игорь молчал. Олег видел в зеркале его серое, разбитое с одной стороны лицо, прислонённое к спинке, и закрытые глаза, и не понимал ещё, спит тот без сил или думает. А Игорь думал.
— Дмитрий прав, — сказал Игорь, не открывая глаз. — Меня надо прятать. Только прятать меня бесполезно.
— Это почему, — сказал Олег.
Игорь открыл глаза. И в этих глазах, усталых до самого дна, Олег увидел не сломленного пленника со стула, а того человека, что пятнадцать лет строил порт и держал в кулаке полгорода.
— Потому что он не отстанет, — сказал Игорь. — Ты спас меня из той комнаты, Олег, спасибо тебе, по гроб жизни спасибо. Только вынес ты меня в ту же самую ночь, в которой он остался жив, на свободе, при своих людях и при своих связях. А связи у него такие, что к утру в этом городе моё имя перевернут. Он не дурак. Он не объявит, что упустил похищенного. Он сделает наоборот. К обеду в сводках будет, что это я кого-то похитил, или украл, или что я в розыске за то, чего не делал. А то и вовсе, что меня никто не похищал, а я сам скрылся от следствия. Он напишет любую правду, какую захочет, потому что пишут её его люди. И прятать меня будут уже не от него, а от закона, который он на меня и натравит.
В машине стало тихо. Только мотор и сиплое дыхание Дмитрия.
— Значит, врать он будет сверху, — сказал Олег. — А чем мы ответим снизу.
— Документами, — сказал Игорь. — Только ими. Всё, что я пятнадцать лет собирал, всё, что доказывает, кто он и что он сделал, лежит в одном месте. Это единственное, против чего его связи бессильны, потому что это не слово против слова, это документ. Гречко в своё время понадеялся на правду без бумаги. Понадеялся, что если он чист, то его и не тронут. Его тронули, и его не стало, а правота его никому не помогла. Я тогда выучил этот урок на чужой беде и с тех пор собирал не правоту, а документы. Вот они и пригодились — в ту самую ночь, для которой я её и берёг. Пока бумаги лежат там, где лежат, они мёртвый груз. Их надо достать и отдать туда, где их уже не спрячут под сукно. Не одному Громову, капитану, которого завтра отстранят. Выше. В обход его людей. И разом, так, чтоб поздно было заминать.
— Где они, — сказал Олег.
Игорь посмотрел на него долгим взглядом. Пятнадцать лет он не говорил этого никому. Не сказал даже под лампой, на стуле, со связанными руками. А теперь сказал — не потому, что сломался, а потому, что выбрал.
— Я покажу, — сказал Игорь. — Сам. Не словами, не на карте. Доступ туда только у меня, я так сделал нарочно. Отвезёшь меня, и я их достану. Но ехать надо сейчас, этой же ночью, пока он зализывает раны и считает потери, пока он думает, что я первым делом кинусь прятаться, а не за бумагами. Утром он опомнится и выставит у того места своих, если догадается. До утра у нас фора. Та же фора, что была всю ночь. Последняя.
Олег ехал по пустому проспекту, и серое утро уже поднималось над сопками за заливом, размывая черноту неба в грязную сталь, и в этом первом свете он видел дорогу далеко вперёд и пока никого на ней.
Он перебрал в уме всё разом, как перебирал расстояния в той комнате. Дмитрий, которому нужен врач, и чем скорее, тем больше шансов сохранить руку рабочей. Катя, которую снова придётся брать с собой, потому что одного раненого Игоря он не довезёт и из машины не вытащит. Хозяин, который зализывает раны и который очень скоро встанет на ноги и начнёт писать поверх них свою правду. И одно место в ночном городе, где пятнадцать лет лежит то единственное, чем эту правду можно перебить. Всё это не складывалось в спокойный план. Это складывалось в одну гонку до рассвета, и в этой гонке у них было меньше людей, меньше денег и меньше связей, чем у того, с кем они гонялись. Было одно: они знали, куда бежать, а он пока не знал.
— К врачу заскочим по дороге, — сказал Олег. — Есть один, отставной, без вывески, патроны вынимал мне и не из таких мест. Десять минут, плечо заткнуть, чтоб ты не истёк кровью, и дальше. Дмитрий в машине останется, прикроет. А мы с тобой и с Катей — за бумагами. Говори куда.
Дмитрий сипло засмеялся на переднем сиденье, и смех перешёл в кашель.
— Вот теперь, — выдавил он, — мы наконец-то не убегаем. Теперь мы идём за тем, от чего он сам перестал спать спокойно. Это, Олег, уже другая война.
— Я с вами, — сказала Катя из темноты заднего сиденья, и это был не вопрос и не просьба. — И не вздумай оставить меня у врача с Дмитрием. Отца, без сил, ты один не поднимешь и не вынесешь, если что пойдёт не так. А я за эту ночь научилась и держать, и молчать, и идти шаг в шаг. Я еду.
Олег глянул на неё в зеркало. За одни сутки из девочки, которую возили по углам и берегли, она превратилась в женщину, которая сама решала, где ей быть. Спорить с ней было поздно ещё там, в подвале.
— Едешь, — сказал Олег.
Игорь назвал место.
И когда он его назвал, Олег на миг отнял взгляд от дороги и посмотрел на него в зеркало.
Место это знал весь город. Мимо него каждый день шли тысячи людей, не глядя, по своим делам, и меньше всего на свете можно было подумать, что человек спрячет главную свою тайну именно там — на самом виду, где не ищут, потому что незачем искать. Пятнадцать лет Игорь возил мимо этого места свою войну и своё молчание, и ни хозяин с его связями, ни его люди с их деньгами ни разу не посмотрели в ту сторону. Спрятать на виду — это Олег оценил. Так прячет тот, кто знает людей лучше, чем они сами себя.
Над заливом светлело быстро, как светлеет к зиме — разом, без долгой зари. Где-то в этом городе хозяин зализывал раны и ещё не знал, что старик, которого он всю ночь держал под лампой, едет сейчас не прятаться, а за тем единственным, чего хозяин боялся пятнадцать лет. Фора таяла с каждой светлеющей минутой.
Олег прибавил газу ровно настолько, насколько может прибавить человек, которому нельзя привлекать к себе лишнее внимание, и повёл машину сквозь просыпающийся город — мимо первых дворников у обочин, мимо первых автобусов, мимо первых засветившихся окон — к тому месту на виду, где их не ждали.
— Туда, — сказал Игорь и снова прикрыл глаза. — Поехали, Дворник. Пока он спит.
Следующая глава: