— Ты серьёзно сейчас это сказал? — Ира даже ложку выронила в тарелку с остывшим борщом. — Он привёз её жить к вам? В вашу двушку?
— В трёшку вообще-то, — Женя поправила скатерть, стараясь не глядеть на подругу, потому что если глядеть — разревешься прямо в этой прокуренной кухне. — Но это не меняет сути. Вещей у неё больше, чем у меня за всю жизнь. Два чемодана, сумка с косметикой, ещё пакет какой-то. Я когда открыла дверь, думала — ошиблись адресом. А это Олег. Стоит, улыбается, будто котёнка с лестницы снял. И говорит: «Знакомься, Наташа у нас поживёт. Ей пока некуда».
Ира затянулась сигаретой, выпустила дым в форточку и сказала очень тихо, почти шёпотом:
— Женька, он идиот. Клинический. Ты это понимаешь?
— Понимаю, — кивнула Женя, — только идиотия эта какая-то расчётливая, как бухгалтерский отчёт. Там всё было спланировано. Он её встретил, привёз, даже полку в шкафу освободил. Мою полку, Ир. Мои вещи переложил на антресоль, как старый хлам. Я прихожу с работы — а моего белья на месте нет. Вот тут, — она постучала себя по груди, — внутри всё оборвалось.
За окном кухни гремел трамвай, старый, раздолбанный, с заклеенным скотчем стеклом. В такие минуты всегда кажется, что мир рушится под аккомпанемент самого паршивого транспорта.
— А ты ему сказала? — Ира прищурилась. — Ну, про то, что у тебя там? — она кивнула на живот подруги.
— Сказала. Конечно сказала. Только получилось не так, как в кино. Не было музыки, не было объятий. Была тишина. Он сел на табурет, смотрел в пол минуты три. А потом спросил: «От кого?»
— Сволочь, — выдохнула Ира. — Какая же сволочь.
— Погоди, это ещё цветочки. Когда я ему напомнила, что он мой муж и что кроме него у меня никого не было, он так головой покачал. Спокойно, понимаешь? Как учитель на расшалившегося ребёнка. И говорит: «Мне врачи ещё десять лет назад сказали — детей не будет. Показатели на нуле. Я просто надеялся, что ты сама когда-нибудь дозреешь уйти. А ты вон — беременная оказалась». И вот тут, Ир, у меня земля из-под ног уплыла. Не от новости, а от того, как он это произнёс. Без злобы. Без обиды. Как будто давно ждал момента.
— Так он бесплоден или врёт? — Ира ткнула сигаретой в пепельницу.
— В том-то и дело, что я теперь не знаю. Может, врёт. Может, нет. Но факт в том, что в доме теперь живёт его бывшая. Наташа. Красивая, ухоженная, с голосом как у радиоведущей. И смотрит она на меня, знаешь, как смотрят на временное неудобство. Как на лужицу на полу, которую скоро вытрут.
Чайник закипел и выключился с резким щелчком. Женя вздрогнула, а Ира только сильнее нахмурилась.
— Так, давай по порядку. Ты сейчас у меня живёшь. Это уже решено. Квартира бабкина, ремонта нет, зато никто не заявится с бывшей и не будет считать твои трусы. Олегу своему сказала, куда поехала?
— Сказала. Он ответил: «Проветришься — возвращайся. Ребёнку нужен отец. Или ты опять начнёшь искать кого попало?» Я чуть не задохнулась. Как будто я по мужикам шастаю, как кошка мартовская. А сам в этот момент с Наташей чай пил. У них там своя идиллия. Она ему печенье испекла. Моё печенье, с моей муки. Я просто вещи собрала и вышла.
— Жень, а ты уверена, что он не блефует с бесплодием? — Ира перегнулась через стол, глаза злые, цепкие. — Я тебе как фельдшер говорю: мужики врут про диагнозы, как дети про домашку. Лишь бы от ответственности уйти. Может, ему просто лень было отцом становиться. И тут эта курица подвернулась. Спектакль разыграли.
— Может, и блефует. Но я пока не могу это доказать. А он уже созвал всех. Маме своей доложил, что я ему изменила. Мама, Вера Степановна, женщина с весом. С весом килограммов девяносто и с голосом, как иерихонская труба. Она мне устроит, Ир. Она мне такое устроит, что я за год не расхлебаю.
И Ира не успела ответить, потому что в дверь позвонили. Резко. Два раза. С хозяйским таким напором.
Женя замерла. Ира посмотрела на неё, выдохнула:
— Лёгок на помине. Откроем?
— Открывай. Чего уж теперь.
В прихожей стояла Вера Степановна. Всё при ней: пальто с меховым воротником, сумочка лакированная, на голове — стрижка короткая, как у судьи. Взгляд такой, будто она уже вынесла приговор и сейчас зачитает срок.
— Здравствуйте, — произнесла она, не улыбаясь. — Я мать Олега. Вы, я полагаю, Женя.
— Да, я. Проходите, если не побрезгуете.
— Брезговать — грех, — отрезала та и, не разуваясь, прошла в комнату. Ира скривилась, но промолчала.
Вера Степановна села на диван, поставила сумку на колени и огляделась.
— Квартирка скромная. Но, видимо, соответствует нынешнему положению дел.
— По существу давайте, — Женя скрестила руки на груди.
— По существу — так по существу. Мой сын — порядочный человек. И он не мог так ошибиться в женщине. Ты пришла в семью, жила три года, а теперь вдруг выясняется, что ребёнок не от него.
— Это ваш сын вам сказал? Или вы сами в медицинской карте его рылись?
— Не хами. Он взрослый мальчик и знает свои диагнозы. Он предупредил меня давно. Я молчала. Думала, ты одумаешься и уйдёшь сама. А ты вон что учудила. Нагуляла и хочешь записать на Олега.
— А доказательства? — у Жени дрогнули ноздри. — Или у вас тут суд без улик?
— Доказательства будут позже. А пока я хочу, чтобы ты знала: квартира, в которой вы жили, куплена на мои деньги. Олег — собственник, но половина этой квартиры — моя. Я внесла средства от продажи дачи. Документы есть. Ты там не прописана, права на неё не имеешь. И если решишь судиться — я найду адвоката, который размажет тебя вместе с твоим ещё нерождённым.
Женя медленно выдохнула. Очень медленно. Чтобы не сорваться.
— Вы зачем пришли? Запугать? У вас получилось. Только не так, как вы думаете. Я не боюсь вас. Мне страшно за вашего внука, которого вы уже списали со счетов.
— Внук ещё не доказан, — сухо возразила Вера Степановна.
— А вы его уже ненавидите. За то, что он есть. За то, что дышит во мне. За то, что напоминает вам, что ваш сын не святой.
Вера Степановна поджала губы и поднялась.
— Вещи свои забери из квартиры. В среду придёт клининг. Всё, что останется, выкинут.
— Мои документы, мамины кольца, детские фотографии? Тоже выкинут?
— Это твоя забота. Я предупредила.
И ушла. Так же громко, как и вошла. Ира даже дверь за ней не закрыла — так и стояла с открытым ртом.
— Жень, это какой-то шапито, — выдохнула она. — Ты видела? Она реально сказала про клининг?
— Сказала. И сделает. Мне надо ехать за вещами.
— Я с тобой.
— Не надо. Я сама. Если там будет Олег — я не хочу, чтобы ты видела, во что я превращусь. А если Наташа — тем более. Там грязь такая, что лучше мне одной вымазаться.
На следующий день Женя поехала в бывшую квартиру. Ключи ещё подходили. Внутри пахло чем-то сладким, ванильным. Наташа пекла пирог. В халате, с аккуратно уложенными волосами. Она стояла на кухне и помешивала крем.
— О, явилась, — пропела она, не оборачиваясь. — А мы гадали, когда придёшь. Олег думал — через неделю, я говорила — раньше. Я победила.
— Я за вещами. Отдай документы, мамины украшения и мои зимние сапоги.
— Сапоги? — Наташа наконец повернулась и смерила Женю взглядом. — Такие, на каблуке? Прости, я их уже отнесла в химчистку. Думала, ты не вернёшься. У нас с тобой размер одинаковый, а у меня впереди зима.
— Ты носила мои сапоги?
— А ты мою жизнь. Ну, почти. Мы квиты.
Женя сжала кулаки так, что ногти вонзились в ладонь.
— Я сейчас заберу коробку с документами и уйду. А ты можешь донашивать. Если совесть позволит.
— Совесть? — Наташа рассмеялась, но как-то неестественно, будто по сценарию. — Ты про совесть? А когда замуж за моего мужчину выходила, тоже про совесть вспоминала?
— Он тебя бросил за три года до меня. И не я вас разбила.
— Конечно, не ты. Просто ты подвернулась удачно. Но теперь всё встало на места. Олег сам позвал меня. Сказал, что ошибся. Что с тобой слишком сложно. Ты всё время чего-то требуешь, чувств, разговоров. А ему нужен покой. Уют. Чтобы суп на плите и никаких драм. Я это даю. А ты — нет.
— А ребёнок? — спросила Женя. — Ему про ребёнка ты тоже сказала? Что он не нужен? Что его можно просто списать?
— Олег считает, что ребёнок не его. И я ему верю. Анализы не врут.
— Анализы можно подделать, — Женя шагнула ближе. — Как и справки. Как и чувства. Ты это хорошо знаешь, да?
В глазах Наташи что-то мелькнуло. Не страх, скорее досада. Как будто её застукали за враньём в мелочи, но она уже выкрутилась.
— Ищи свои коробки в зале. Всё, что осталось, сложено у балконной двери. И советую не тянуть. Завтра приедет его мама с проверкой. Уж она-то церемониться не станет.
Коробки действительно стояли у балкона. Две штуки. В одной — документы, но перерытые, перемешанные. Конверт с маминым письмом порван. Во второй — обувь и пара свитеров. Украшений не было. Ни колечка, ни серёжек, ни броши. Только пустая шкатулка с красным бархатом.
Женя подняла её, посмотрела на свет, будто там могло что-то уцелеть.
— Где мамины вещи? — спросила она, не оборачиваясь.
— Понятия не имею. Может, выбросили, когда порядок наводили. Там всё равно бижутерия дешёвая была.
Женя повернулась, подошла к Наташе вплотную и сказала очень тихо, почти ласково:
— Ты даже не представляешь, с кем связалась. Но однажды представишь. Обещаю.
Вышла, не хлопнув дверью. Потому что громко хлопают только те, кому больше нечего сказать. А у Жени ещё были слова.
Через четыре дня пришла повестка. Олег подавал иск об оспаривании отцовства и выселении с жилплощади. Квартира, на которую она и не претендовала, вдруг стала камнем преткновения. В суде значилось: «Снять с регистрации ввиду фактического непроживания». При том, что прописки у неё там и не было. Олег врал даже в документах. Подруга Ира, читая бумаги, материлась в голос.
— Он тебя вообще за дуру держит. Тут же написано, что ты самовольно покинула место жительства и не выходишь на связь. А он тебе сам сказал — «проветрись». У него что, память как у аквариумной рыбки?
— Он хочет перестраховаться. Чтобы, когда родится ребёнок, я уже была в статусе «непонятная женщина без жилья». Так легче будет отказаться. Мол, сама ушла, сама родила, сама виновата.
— А ты что?
— А я пойду в суд и принесу справку, — Женя раскрыла сумку, достала сложенный вчетверо лист. — Вот. Из платной клиники. Сдавала, когда ещё жила у Олега. Случайно нашла её в маминых документах. Подумала, что пригодится. И, как видишь, пригодилась.
Ира развернула бумагу и ахнула:
— Это же спермограмма. Его. Олег Викторович Сазонов. Показатели в норме. Фертильность сохранена. Никакого бесплодия. Так он… он же врал!
— Врал, — кивнула Женя. — Причём нагло. Видимо, когда-то давно ему что-то не то сказали, или он сам придумал. А может, даже не придумал, а просто использовал старую байку, чтоб не напрягаться. Удобно же: «У меня детей не может быть, гуляй, дорогая». А я возьми и окажись не такой, как все. Не ушла. А забеременела. И всё, легенда рухнула.
— Так надо срочно это в суд!
— Отнесу. Но там ещё будет представление. Он ведь не просто так Наташу привёл. Это демонстрация. Мол, смотрите, у меня другая женщина, с ней всё серьёзно, а эта — проходящая.
Ира затушила сигарету и решительно встала.
— Слушай меня. У нас три дня до заседания. Я тебе найду такого адвоката, что твой Олег уползёт на карачках. Есть у меня одна клиентка с юридического. Она акула. С зубами и плавниками.
— А денег у меня нет.
— Заплатишь потом. Когда выиграешь.
В суд Женя шла как на войну. В прямом смысле. Надела строгий костюм, который одолжила у Иры, собрала волосы в тугой узел, нанесла минимум косметики — только чтобы не выглядеть загнанной. Внутри всё дрожало, но лицо держала спокойное.
Олег явился с Наташей. Они сели рядом, как пара на светском рауте. Он в галстуке, она с клатчем. Улыбаются. Адвокат у них был лощёный, говорил много, но пусто. Судья — женщина лет пятидесяти, с уставшим лицом и острым взглядом. Сразу видно — не дура.
— Истец утверждает, что не является биологическим отцом будущего ребёнка. Предоставлена справка о бесплодии. Ответчица покинула дом, ведёт себя неконструктивно. Мы требуем оспаривания отцовства и лишения всех имущественных прав.
— А каких имущественных? — уточнила судья. — Ответчица не имеет собственности в спорной квартире.
— Но может претендовать. Поэтому мы просим исключить заранее.
Женя поднялась.
— Ваша честь, я предоставляю медицинский документ. Это спермограмма истца, сделанная два года назад в клинике «Семейный доктор». Ознакомьтесь, пожалуйста.
Адвокат дёрнулся, Олег замер. Наташа прищурилась. Судья взяла лист, прочитала, подняла брови.
— Здесь указано, что у истца нормоспермия. Фертильность сохранена. Вы подтверждаете, что проходили это исследование, Сазонов?
Олег открыл рот, но не издал ни звука.
— Я задала вопрос, — судья нажала голосом.
— Я… я не помню такого, — выдавил он наконец. — Возможно, это ошибка. Или подделка. Мы не живём вместе, она могла найти старые бланки.
— На бланке ваша подпись, — судья перевернула страницу. — И печать клиники. Суд запросит подтверждение. А пока — вот что. Иск об оспаривании отцовства до рождения ребёнка отклоняется. Вопрос о выселении не рассматривается, потому что ответчица не проживает по спорному адресу и не претендует на собственность.
— Но она может претендовать на алименты! — взвизгнула Наташа.
— Представьтесь, — холодно оборвала судья.
— Я… Наталья Григорьевна. Подруга истца.
— Подруга истца не является участником процесса. Сядьте и не мешайте. Итак, решение: в иске отказать. А вам, — она посмотрела на Олега, — я рекомендую определиться с диагнозом. Иначе следующий разговор будет о лжесвидетельстве.
Олег сидел белый как мел. Наташа хватала ртом воздух. Адвокат что-то шептал, но уже без прежней важности.
Женя вышла из зала и прислонилась к стене. Сердце билось так громко, что казалось, его слышит весь коридор. К ней подошёл Олег. Один. Без свиты.
— Зачем ты это сделала? — спросил он. — Ты же могла просто уйти. Родить. Я бы помог. Тихо, без позора. А ты выставила меня на посмешище.
— Ты сам себя выставил, Олег. Ты поверил в свою ложь. Она тебя съела. И знаешь, что самое страшное? Я бы тебя простила. Если бы ты просто сказал: «Я боюсь быть отцом. Я не хочу. Я устал». Я бы ушла без всякого суда. Но ты притащил в дом другую женщину, чтобы она меня добивала. И маму свою привёл. И сказал, что я изменила. Вот это — не прощается.
— Я не хотел…
— Ты не хотел правды. Ты хотел покоя. Получишь. Только он будет очень холодный.
Она ушла, не обернувшись. За окнами суда шёл снег. Первый в этом году.
Через два месяца после суда позвонили Вере Степановне из больницы. Инсульт. Обширный. Сразу не поняли, но потом подтвердили. Женя узнала случайно, от общей знакомой, которая всё ещё поддерживала связь. Сказали: лежит, не встаёт, речь нарушена. Долго не протянет.
Женя сидела на кухне у Иры, пила чай и смотрела на телефон. Внутри шла борьба: звонить? Ехать? Зачем? После всего, что эта женщина ей сказала? После «клининга» и «нагулянного ребёнка»? И всё же что-то мешало забыть. Может, память о маме, которая говорила: «Чужая злость — это их груз, не твой». Или просто понимание, что однажды и она может стать старухой, которую никто не навестит.
— Не вздумай, — сказала Ира, заметив её колебания. — Она тебя в порошок стирала. Ты что, святая?
— Нет, Ир. Я просто не хочу быть как они.
Поехала на следующий день. В больнице пахло лекарствами и тушёной капустой. Палата была общей, шумной, но Вера Степановна лежала у окна, отделённая шторкой. Глаза были открыты, но смотрели куда-то мимо.
— Здравствуйте, — тихо сказала Женя. — Это я.
Женщина медленно перевела взгляд. В нём мелькнуло узнавание. Потом испуг. Потом — стыд. Она попыталась что-то сказать, но вышло только невнятное бормотание. Правой руки она не чувствовала.
— Не надо, — Женя присела на край стула. — Не говорите. Я просто пришла. Вы меня не звали, но я решила: так будет правильно. Я ведь теперь мать. И я не хочу, чтобы мой сын думал, будто я не умею прощать. Даже тех, кто не просил прощения.
По щеке Веры Степановны скатилась слеза. Одна. Крупная. Женя взяла с тумбочки салфетку, промокнула.
— Вам нужно поправляться. Вы сильная. Вы справитесь.
Больше она ничего не сказала. Посидела ещё минут десять, глядя в окно на голые ветки деревьев, и ушла.
А через две недели позвонил нотариус.
— Евгения Алексеевна? Вам назначена встреча. Вера Степановна Сазонова оставила завещание. Её доля квартиры переходит вам.
— Что? — Женя чуть не уронила телефон.
— Завещание оформлено месяц назад. Заверено нотариально. Причина: «Хочу, чтобы у ребёнка был дом. Мой сын не справится. А она справилась». Цитирую дословно. Примите мои соболезнования, она ушла вчера ночью.
Женя села прямо на пол посреди коридора и расплакалась. Впервые за всё это время.
На похороны она всё-таки пришла. В чёрном платке, с чуть заметным животом. Олег стоял у гроба с каменным лицом. Наташа рядом, под руку. Увидев Женю, она дёрнулась.
— Ты-то что тут делаешь? — процедила она. — Пришла позлорадствовать?
— Проститься.
— Ну-ну. Слышала про завещание. Не радуйся сильно. Квартира пополам. Вторая часть у Олега. Так что жить я там всё равно буду. Уж как-нибудь уживёмся.
— Не думаю, — тихо ответила Женя. — Олег свою долю переписал на ребёнка. Вчера. Мне нотариус сообщил.
Наташа застыла, будто её ледяной водой окатили.
— Ты врёшь.
— Позвони ему. Спроси. Он впервые в жизни поступил как мужчина. Хотя бы на бумаге.
Олег подошёл через минуту, без Наташи, и спросил глухо:
— Ты довольна?
— Нет, Олег. Я не радуюсь. Мне жаль твою маму. И тебя жаль. Ты мог стать хорошим отцом. Но выбрал другую жизнь.
— Я не умел. Правда не умел. Всё, что у меня было — это страх. Я боялся тебя, боялся ответственности, боялся, что не потяну. Мне проще было врать. Но теперь… теперь я хотя бы бумаги подписал. Может, это что-то изменит.
— Может, изменит, — согласилась Женя. — Но не для нас. Для нас уже всё решено.
Родила она в мае. Мальчика. Весом три шестьсот, крепенького, с громким голосом. Назвала Егором. В роддоме стоял гомон, медсёстры бегали, соседки по палате охали. А Женя смотрела на сына и видела в нём всё сразу: и мамины глаза, и свой упрямый лоб, и даже что-то от Олега — как ни крути.
Ира притащила пакет с апельсинами и бутылку детского шампанского.
— Ну, мать, ты даёшь! Всю беременность как в окопах, а родила — будто генералом стала. Что с квартирой? Переехала?
— Переехала. Наташа съехала ещё месяц назад. Не выдержала. Говорила, что ей не нужна эта «коммуналка с младенцем». Скандалила, но ключи оставила. Я там всё перекрасила, переклеила. Чтобы ничего не напоминало.
— А Олег?
— Приходит раз в неделю. Молча. Побудет час, посмотрит на Егора и уходит. Я не гоню. Может, когда-нибудь научится быть отцом. А может, нет. Это уже не моя битва.
— А ты сама-то как? — Ира прищурилась. — Не простила же его?
— Простила, — сказала Женя и сама удивилась, как легко это вышло. — Только не для того, чтобы вернуть. А для того, чтобы отпустить.
Егор завозился в одеяльце, и Женя склонилась к нему, поправила крохотную шапочку. За окном больничной палаты кричали грачи и гремел всё тот же старый трамвай. Но теперь его шум не казался зловещим. Он был просто частью новой жизни. Той, в которой она больше не чужая и не временная. Той, где она на своём месте.
Конец