Битва за любимых.
Женщины вместе с Борисом Ильичом вошли в большой кабинет. Дверь за ними закрылась с глухим щелчком, отрезая шум коридора. Здесь было тихо. Огромный кабинет начальника госпиталя напоминал скорее зал заседаний, чем медицинское помещение: длинный стол из тёмного дерева, стулья с высокими спинками, портреты на стенах, флаг и герб. Окна выходили на больничный двор, где внизу, под серым мартовским небом, мелькали фигуры в белых халатах.
Их пригласили присесть за большой стол. Во главе стола сидел начальник госпиталя — генерал-майор медицинской службы, мужчина лет шестидесяти с седыми висками и цепким, изучающим взглядом. По одну сторону от него расположились главные специалисты: нейрохирург — худощавый, с усталыми глазами, в очках в тонкой оправе, травматолог — коренастый, с короткой стрижкой, и реаниматолог — женщина лет сорока, с высоким пучком на затылке и строгим лицом. Напротив них присели Мирослава, Катя, Кира и Борис Ильич.
Мира взяла себя в руки, села прямо, сложила руки на коленях. Она вспомнила , как раньше сидела перед высокопоставленными чиновниками. Без страха и эмоций. Она чувствовала, как Кира рядом немного дрожит, но держится. Катя смотрела в стол, бледная, сжав губы в тонкую нитку. Борис Ильич положил руки на стол, и Мира заметила, как побелели его костяшки в сжатых кулаках. Сейчас он был ни депутатом, ни бизнесменом, а просто отцом.
Женщины молча внимательно слушали докторов, которые рассказывали о ранениях, состоянии их мужей, сыпали медицинскими терминами. Начальник госпиталя говорил спокойно, с расстановкой, но Мира слышала только отдельные слова: «контузия», «гематома», «операция», «реанимация».
Если с Андреем и Глебом всё более или менее было понятно — ранения средней тяжести, осколочные, переломы, но без угрозы для жизни, то с Григорием… Главный нейрохирург, тот самый, что сидел слева, поправил очки и начал говорить медленно, подбирая слова:
— Черепно-мозговая травма — штука опасная. Операция проведена, гематома удалена, которая давила на сосуды, мозг. Но… контузия, сильный удар… Наш мозг до конца не изучен. Возможна повторная ...жидкость иногда собирается и опять давит на мозг . Прогнозы давать — дело неблагодарное, но… динамика хорошая.
Он говорил долго, успокаивал, объяснял, что восстановление займёт время, что пациент молодой, сильный, что есть надежда. Кира слушала, не перебивая. Она сидела прямо, как натянутая струна, и только пальцы её, лежащие на столе, слегка подрагивали. Мира видела, как сестра переводит взгляд с одного врача на другого, как впитывает каждое слово, как губы её шевелятся, повторяя про себя термины.
А потом Кира подняла голову. Она посмотрела на главного хирурга, на начальника госпиталя, на всех этих мужчин в белых халатах, которые сидели напротив, и сказала — негромко, но так, что в кабинете стало тихо.
— Это всё понятно. Восстановительный процесс долгий. Я понимаю. По этому… — она перевела дыхание, — мне нужно разрешение на круглосуточное нахождение рядом с мужем.
Хирург открыл было рот, чтобы возразить, но Кира подняла руку, останавливая его.
— И не надо мне говорить, что я сейчас ничем ему не помогу. Моё присутствие рядом — самое лучшее лекарство для него. Я это точно знаю. Он мой муж! — В её голосе зазвенела сталь, которую Мира не слышала в ней раньше. — И… все ваши страшилки… — Кира обвела взглядом врачей, — Он сильный! А вместе мы… Да! Нужно время, я понимаю. Но он будет жить. И не просто жить, а как нормальный человек, как раньше… У нас слишком много невыполненных планов. И… — она на секунду замолчала, но взгляд её не дрогнул, — это не мои эмоции. Я это точно знаю.
Начальник госпиталя хотел что-то сказать, но Кира перебила его, даже не повышая голоса:
— Так что… оформляйте мне пропуск. Иначе я просто не уйду. Даже не пытайтесь звать охрану. Я найду способ быть рядом. Я к министру, к президенту… Меня ничто не остановит!
Она смотрела на этих мужчин, сидящих напротив, на генерала, хозяина кабинета, с такой решимостью, что все поняли: эта девочка пройдёт сквозь стены к любимому, за любимым. Она не остановится ни перед чем. Ни перед правилами, ни перед запретами, ни перед бюрократией.
Они знали таких женщин, видели как творили чудеса своими маленькими ручками. Такие ...хрупкие, но со сталью внутри.
В кабинете повисла тишина. Хирурги переглянулись. Начальник госпиталя снял очки, протёр их, снова надел и посмотрел на Бориса Ильича.
— Характер ваш, Борис Ильич! — улыбнулся генерал, и в этой улыбке было больше тепла, чем официальности.
— Наш, — кивнул Борис Ильич, и в голосе его послышалась гордость. — Волынский. Это точно. Мои дочери такие.
— Будет вам пропуск, — сказал генерал, кивая Кире. — Оформим.
Кира выдохнула, и Мира заметила, как её плечи чуть опустились. Она не улыбнулась, но в глазах её зажглась искра надежды.
Все вышли из кабинета. Медсестра, молодая женщина в белом халате, шагала впереди, показывая дорогу. За ней шли женщины и Борис Ильич. Коридоры госпиталя были длинные, белые, с тёплым светом ламп. Запах лекарств смешивался с запахом стерильности.
Медсестра повела женщин к палатам. Гордый и Барс лежали в одной , так им было спокойнее, да и врачи решили, что вместе они быстрее пойдут на поправку. Григорий был в реанимационной палате.
Сначала подошли к Григорию. Коридор перед реанимацией был тихим, пустым. Только дежурная медсестра сидела за стеклянным окошком и что-то писала. Кира остановилась на минуту перед дверью. Она пригладила волосы, хотя они и так лежали идеально, поправила воротник джемпера . Сделала глубокий вдох.
— Я готова, — сказала она тихо, скорее себе, чем остальным.
Открыла дверь и вошла.
На секунду она замерла, увидев своего Йети на кровати. Григорий лежал неподвижно, весь в бинтах — голова с белой повязкой, из-под которой виднелись дренажные трубки. Рядом с кроватью стояли мониторы, пищали приборы, в руку была вставлена капельница. Его лицо было бледным, спокойным, будто он просто спал. Но Кира знала — это не сон.
Она шагнула к нему. Опустилась на колени рядом с кроватью, прижалась щекой к его ладони — тёплой, живой. Целовала её долго, нежно, тихо шевеля губами.
— Я ж просила не кататься на скейте по горам без меня, — прошептала она. — Как маленький! На минуту нельзя оставить одного. — Она подняла голову, посмотрела на его лицо. — Ну теперь… теперь я буду рядом.
Она поднялась, села на край кровати. Гладила ладонью по его щеке, по виску, целовала в лоб, в уголки губ. Без слёз. С улыбкой.
— Я здесь, Гриша. Я с тобой. Слышишь? — она наклонилась к его уху. — Ты справишься. Мы справимся. Я не уйду. Никуда. Я всегда буду рядом.
А Мира с Катей смотрели на это сквозь щель в двери и плакали. Борис Ильич тоже стоял рядом, не скрывая слёз, которые текли по его щекам. Он смотрел на младшую дочь и не узнавал её. Где та девчонка, которая гоняла на скейте и красила волосы в зелёный? Перед ним была женщина. Сильная, верная, любящая до безумия.
Сколько ж в этой девочке силы и веры! А главное — любви к своему Черепу, Йети, Гришане. Она точно вытащит его даже из костлявых рук старухи с косой. Никто не сомневался в этом. Даже медсестры, повидавшие здесь многое, вытирали глаза, проходя мимо.
— И что подслушиваем? — повернулась Кира к родным, когда наконец оторвалась от лица мужа. Глаза её блестели, но она не плакала. — Вас там мужья заждались.
Она подошла к двери, вышла в коридор, встала перед отцом.
— Пап, — сказала она ровно, — я академ беру. Поможешь? А потом… потом сюда переведусь. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Мы ж здесь надолго. И не надо мне про… сказала, получу вышку, значит… вот только со специализацией… возможно, поменяю. И… я сброшу список вещей. Привези, пожалуйста.
Борис Ильич кивнул. Он смотрел на дочь и чувствовал, как в груди разрастается гордость.
— Всё решу, дочь, — ответил он. — Сейчас главное — Григория на ноги поставить.
— Даже не сомневайся! — Кира улыбнулась той самой, уверенной улыбкой. — Мы с ним ещё… на скейте и… внуков вам нарожаем.
Она вернулась к двери реанимации, обернулась, помахала рукой и вошла внутрь.
Кира осталась с Григорием. Она села на стул рядом с кроватью, взяла его за руку и принялась «пытать» медсестёр и дежурного врача, которые заглядывали в палату. Как часто менять капельницу? Какие показатели считать критическими? Что можно и что нельзя? Она запоминала всё, записывала в телефон, переспрашивала по несколько раз. Медсёстры сначала удивлялись, потом поняли ,эта девушка не отстанет, пока не узнает всё до последней запятой.
А Мира и Катя пошли к своим героям. Они шли по коридору, взявшись за руки, и каждая думала о своём. Мира — о Глебе, о том, что он жив, что он скоро будет дома, что их сын уже начал улыбаться и узнавать папу по голосу. Катя — об Андрее, о том, что его раны заживут, что он снова будет носить её на руках.
Они ждали своих любимых с вой* ны терпеливо, без слез , а теперь начиналась их очередь воевать. Или спины прикрывать, раны зализывать. Да какая разница. Они вместе. Значит, справятся с любой жизненной непогодой.
Палата Глеба и Андрея была светлой, с большими окнами, выходящими во двор, где уже начинал таять снег . Глеб лежал на койке у окна, Андрей — ближе к двери. Оба перевязанные, с капельницами, но живые. Глеб, увидев Миру, попытался привстать, но она жестом остановила его.
— Лежи, — сказала она, подходя и целуя его в щёку. — Я здесь.
— Мирошка, ангел мой! Моя Богородица! Моя любовь! — прошептал он, сжимая её руку здоровой ладонью. — А вы как?
— Мы — у вас. И с вами. — Она села рядом, взяла его за руку и улыбнулась. — Теперь всё будет хорошо. Мы рядом. Мы вместе.
Катя подошла к Андрею, обняла его, погладила по голове.
— Ты как? — спросила она.
— Жить буду, — ответил Андрей, сжимая её ладонь. — Главное, что вы здесь.
Они сидели в палате, разговаривали, держались за руки. Где-то в соседнем крыле Кира сидела у кровати Григория и рассказывала как скучала, как любит, как злится , но все равно любит . Она не знала, слышит ли он, но верила, что его душа рядом.
Борис Ильич остался в коридоре, позвонил Елене Павловне, коротко сообщил новости. Потом позвонил Людмиле Николаевне и Андрею Петровичу, передал трубку Мире, чтобы она успокоила их голосом.
— Они живы, — повторяла Мира. — Все живы. Мы их вытащим.
И она знала, что это не просто слова. Они все — одна семья, один клан, одна армия. И вместе они справятся.