Утром я набирала сестре сообщение – простое, без намёков: мол, в этом году обойдёмся без застолья, устала очень, хочу тихо посидеть дома с Игорем и мальчишками. Я уже хотела нажать 'отправить', когда экран мигнул входящим с маминого номера.
– Кариша, я всё организовала, – сказала мать вместо 'здравствуй'. Голос у неё был такой, будто она только что сдала годовой отчёт. – В субботу к пяти подъедут. Я уже тёте Лизе позвонила, дяде Юре, Петровым, Нине Сергеевне. Все будут.
Я опустилась на табуретку в прихожей.
– Мам, мы же договаривались. Только свои. Я вообще хотела просто пирог испечь.
– А кто спорит? Испеки. Только не один, а два. Я тут прикинула меню. – Она не слушала, она зачитывала. – Значит, холодная закуска: рулетики из лаваша с рыбой, бутерброды со шпротами, сырная нарезка. Горячее: курица, запечённая целиком, две штуки. Салаты: оливье, мимоза, крабовый. Пироги: с капустой и с яблоками. Чай, кофе, компот. Вода без газа и с газом. Ты записываешь?
Я не записывала. Я смотрела на своё отражение в чёрном экране телевизора на кухне.
– Мам, кто всё это будет готовить?
– Ну не я же. Это твой день рождения, тебе для гостей и стараться. Я тебе помогу – приеду пораньше, покажу, как курицу правильно мариновать, а то ты вечно пересушиваешь.
– А гостей кто звал? Я? – спросила я тихо.
– А что, тебе жалко родным людям накрыть? – В её интонации появился тот самый холодок, который я помнила с детства: если немедленно не согласишься, будешь неблагодарной. – Тётя Лиза тебя после твоего рождения встречала. Дядя Юра коляску покупал. Теперь тебе трудно раз в год на стол собрать?
Мне тридцать восемь лет. Я работаю оператором в колл-центре банка, пять дней в неделю отвечаю на однотипные вопросы, а по выходным отхожу от чужого раздражения так, что сил хватает только дойти до супермаркета. Мне хотелось тишины. Хотелось, чтобы муж нажарил картошки, а дети нарисовали открытки, и чтобы свечей было ровно столько, сколько мне лет, и ни одной больше не требовалось.
– Мам, давай я сама решу, кого приглашать. Это же моя дата.
– Вот именно, – отчеканила она. – Твоя дата, твои гости, твоя еда. И не позорь меня перед людьми, Карина. В последний раз, когда я пришла к тебе на Новый год, у тебя на столе стоял магазинный салат из контейнера. Ты взрослая женщина, а ведёшь себя как студентка.
Она бросила трубку. Я осталась с телефоном в руке, и сообщение сестре так и не отправилось. Вместо него я набрала: 'Мать уже звонила? Приготовься'.
Ответ пришёл через минуту: 'Угу. Мне достался торт. Сказала – какой-нибудь посложнее, а не бисквит на скорую руку'.
Игорь вернулся с работы около семи. Он работает водителем автобуса, и по вечерам у него гудит спина так, что он первые полчаса просто сидит на кухне, облокотившись на стол, и молча пьёт чай. Я поставила перед ним кружку и села напротив.
– В субботу к нам придут двенадцать человек, – сказала я.
Он поднял брови.
– Мы же договаривались – только свои. Ты, я, пацаны. Может, твоя мать.
– Мать позвала всю родню и Петровых заодно.
– А мы здесь при чём?
– Мы здесь при том, что мы – хозяева. Точнее, я – хозяйка. Ты, получается, на подхвате.
Игорь отхлебнул чай. На виске у него остался след от дужки гарнитуры – весь день в рейсе, с микрофоном у рта, объявляет остановки.
– Карин, ты хочешь или нет? – спросил он прямо.
– Не хочу.
– Тогда отмени.
– Ты её знаешь. Она уже всем позвонила. Если я сейчас отменю, она мне три месяца будет рассказывать, как я её перед людьми выставила.
Он покрутил кружку в пальцах.
– А если не отменишь – следующие три месяца будешь вспоминать, как тебя выставили прислугой в собственном доме. Выбирай.
Я не выбрала. Я пошла убираться в детскую, чтобы чем-то занять руки. Мальчишки – семь и десять – рисовали на обоях роботов. Я не стала ругаться. Просто стояла и смотрела на этих нарисованных роботов и думала, что один из них очень похож на меня. Железная голова, руки-манипуляторы. В одну вставлен веник, в другую – сковородка.
В четверг мать приехала без предупреждения. Открыла дверь своим ключом – он у неё остался с тех пор, как она помогала с младшим. Я была в душе. Вышла, заворачиваясь в халат, а она уже стояла у холодильника и выгружала пакеты.
– Значит так. Вот курица, две штуки. Вот рыба, для рулетиков. Майонез я взяла, потому что твой – жидкий, им салаты не заправишь. Шпроты купишь сама, я не успела заехать. Яйца у тебя есть? Десятка не хватит, бери два.
– Мам, суббота послезавтра, – сказала я, вытирая мокрые волосы полотенцем. – Я ещё ничего не начинала.
– А когда ты хотела начинать? В субботу утром? – Она обернулась, и я увидела этот взгляд. Не злой. Хуже. Уверенный. Так смотрят люди, которые знают за тебя, как правильно. – В пятницу вечером поставишь курицу мариноваться. В субботу с утра – тесто на пироги. Салаты нарежешь после обеда, они должны настояться. Я приеду к трём, проверю.
– Проверишь?
– Ну помогу. Не цепляйся к словам.
Она прошлась по кухне, открыла шкаф с посудой, зачем-то пересчитала тарелки. Я стояла в дверях мокрая, с полотенцем на плечах, и чувствовала, как внутри всё сжимается.
– Салатниц хватит, – заключила она. – Скатерть у тебя есть? Только не клеёнка, умоляю. У тебя день рождения, а не обед в заводской столовой.
– Мам, я работаю оператором, – сказала я. – Не начальником цеха. У меня есть скатерть. Обычная.
– Тканевая?
– Тканевая.
– Ну хорошо. – Она закрыла шкаф и повернулась. – И не надо на меня так смотреть. Ты потом сама скажешь спасибо. Когда люди разойдутся и всем будет приятно. Родня должна видеть, что у тебя всё в порядке, что ты справляешься. Это важно.
Я не ответила. Я смотрела на пакеты – три пакета из супермаркета, в которых лежало чужое меню для чужого праздника.
В пятницу вечером Игорь помог мне разделать курицу. Он вообще не обязан был – у него была смена с шести утра до трёх дня, он еле ноги приволок. Но он встал рядом и молча срезал лишний жир, пока я смешивала маринад. Мы работали в тишине, как два механика в одной мастерской, и это был, наверное, самый честный момент за всю неделю.
– Слушай, – сказал он вдруг. – А может, ну его? Скажем, что ты заболела.
– Она приедет проверить. Ты же её знаешь.
– Знаю. – Он бросил нож на доску. – Я одного не понимаю, Карин. Ты взрослая тётка. У тебя муж, двое детей, ипотека, начальник, который тебе каждый месяц план поднимает. Ты каждый день разруливаешь такие проблемы, что я бы на твоём месте просто вышел из кабины и ушёл. А с матерью ты как школьница.
– Потому что это другое, – сказала я. – Начальнику я могу сказать 'нет', и максимум, что будет – лишат премии. А мать лишит тебя чего-то такого, чему названия нет.
Он ничего не сказал. Просто кивнул.
Суббота началась в шесть утра. Я поставила тесто в большой кастрюле поближе к батарее, накрыла полотенцем и пошла чистить картошку на оливье. За окнами ещё было темно, мальчишки спали, Игорь спал. Я резала ровные кубики варёной моркови и думала о том, как смешно устроена жизнь. Тридцать восемь лет назад я появилась на свет, и с тех пор каждый год мир устраивает мне экзамен – хорошо ли я справляюсь с ролью дочери, сестры, племянницы, хозяйки дома. И оценку всегда ставит мать.
К десяти утра яйца были сварены, колбаса для оливье нарезана, крабовые палочки разморожены. Я открыла банку шпрот и обнаружила, что мать купила не те – не в масле, а в томате. 'Для салата сгодятся, а на бутерброды возьмёшь другие', – сказала она мне по телефону. Ехать в магазин пришлось Игорю. Он поехал молча, только спросил с порога: 'Какие именно?' – и я поняла, что он тоже устал ещё до начала праздника.
К часу дня я поняла, что не успеваю. Пироги ещё не были поставлены в духовку, курица только начала запекаться, а я даже не нарезала сыр. Я позвонила сестре. Она приехала через сорок минут с тортом – высоким, шоколадным, действительно сложным. Поставила его на балкон, чтобы не потёк крем, закатала рукава и встала резать свёклу для мимозы.
– Слушай, а она понимает, что это ненормально? – спросила сестра, не поднимая головы.
– Она понимает, что если она этого не сделает, то её не похвалят.
– Кто?
– Никто. Она сама. Она всю жизнь живёт с ощущением, что если она не организует идеальный стол, то люди подумают, что у неё плохая дочь.
Сестра хмыкнула.
– То есть мы стараемся не для гостей. Мы стараемся для её самооценки.
Я нарезала сыр и не ответила.
Мать приехала ровно в три. Вошла в квартиру, сняла плащ, туфли, поправила причёску перед зеркалом в прихожей и сразу направилась на кухню. Я стояла у плиты в фартуке, с прилипшей к щеке мукой.
– Ну-ка, – сказала она и обвела взглядом кухню. – Курица? Хорошо. Пироги? Тесто поднялось? Ладно. Салаты где?
– В холодильнике, настаиваются.
– Заправлять когда будешь?
– Перед подачей.
– Правильно. – Она открыла холодильник, переставила миски. – Оливье маловато. Ладно, и так съедят. Скатерть достала?
– Мам, ещё три часа до гостей.
– Вот именно, три часа. А ты ещё не одета, не причёсана, у тебя кухня в муке, и вон там, в углу, паутина.
Я повернулась и посмотрела в угол. Паутина действительно была. Я не заметила её, когда мыла полы накануне.
– Ты считаешь, что это главное? – спросила я. – Паутина?
– Я считаю, что гости не должны думать, что ты заросла грязью, – отрезала мать. – Прибери. Я пока посмотрю, что у тебя с сервировкой.
Она вышла в комнату, а я осталась стоять с тряпкой в руке. В голове стучало. Я не завтракала, не обедала – просто забыла. Последний раз я пила чай в восемь утра. Сейчас было три часа дня, и до моего праздника оставалось то ли два часа, то ли целая вечность – с какой стороны посмотреть.
Игорь заглянул на кухню.
– Как ты?
– Я забыла поесть, – сказала я.
Он открыл холодильник, достал йогурт, сорвал крышечку и вложил мне в руку.
– Держи. И не смей оправдываться. Передо мной – не смей.
Йогурт был холодный и сладкий. Я съела его стоя, прислонившись к столешнице, пока в комнате мать двигала стулья и объясняла мальчишкам, куда они сядут и как будут себя вести.
Гости начали подтягиваться без четверти пять. Первой пришла Нина Сергеевна с пакетом – внутри лежала коробка конфет и открытка. Я приняла подарок, поблагодарила, убрала на полку в прихожей и вернулась к плите. Курица должна была поспеть к половине шестого, и я очень надеялась, что она не пересохнет.
Тётя Лиза с дядей Юрой пришли в пять. Потом Петровы – он водитель, как и Игорь, она работает на почте, мы виделись два раза в год, и каждый раз я не знала, о чём с ними говорить. Мать встречала гостей в коридоре, принимала верхнюю одежду, провожала в комнату, усаживала. Я слышала обрывки разговоров, смех, звон бокалов – минералку уже открыли, чай заварили.
– Карина, ты скоро? – Мать заглянула на кухню. – Все уже здесь.
– Курица ещё десять минут.
– Ладно, выноси пока холодное.
Я взяла блюдо с рулетиками, тарелку со шпротными бутербродами и вошла в комнату. Гости сидели вокруг стола, накрытого тканевой скатертью. Мои сыновья жались на диване, притихшие и нарядные. Игорь сидел с краю, и лицо у него было такое, будто он в кабине автобуса в час пик – вежливое, отстранённое, терпеливое.
– О, именинница! – воскликнула Нина Сергеевна. – Вы только посмотрите на неё, вся в делах, хлопочет! Настоящая хозяйка!
Я поставила блюдо на стол и улыбнулась. Улыбка вышла приклеенная – держится, и ладно.
– Присаживайся, Кариш, – сказала тётя Лиза. – Успеешь ещё набегаться.
– Сейчас, горячее достану.
Я вернулась на кухню и поняла, что меня трясёт. Не от голода – я съела йогурт. Не от усталости – я привыкла уставать. Меня трясло от того, что за столом сидели двенадцать человек, которых я не звала, которые пришли в мой дом, ели еду, которую я приготовила по чужому списку, и называли это моим праздником.
Когда я внесла курицу – румяную, с хрустящей корочкой, такую, какой меня учила делать мать, – раздались аплодисменты. Один короткий хлопок, другой, третий. Я поставила блюдо в центр стола и поймала взгляд матери. Она сияла. Она сидела во главе стола, хотя во главе должна была сидеть я, и принимала поздравления взглядом.
– Ну вот, – сказала она громко, обращаясь ко всем. – Я же говорила: Карина у нас справится. Она всегда справляется, если я её направлю.
За столом закивали. Дядя Юра поднял чашку с чаем – тост за именинницу, за здоровье, за то, чтобы всё было хорошо. Я стояла над столом с лопаткой для раскладки курицы и думала, что никто, ни один человек из присутствующих, не спросил меня, хотела ли я этого. Никто не заметил, что я не села за стол ни на минуту. Что моя тарелка пуста. Что мой чай стынет на подоконнике в кухне с того момента, как я заварила его в восемь утра.
– Карин, а ты чего стоишь? – спросила сестра. Она единственная посмотрела на меня, а не на курицу. – Садись уже.
– Сейчас, только пироги подам.
Я опять ушла на кухню и включила воду. Просто открыла кран и слушала, как шумит вода, заглушая голоса из комнаты. Пироги стояли на подносе, накрытые полотенцем. С капустой получился пышный, с яблоками чуть осел, но в целом было съедобно. Я взяла нож, чтобы нарезать, и тут в кухню вошла мать.
– Ты чего тут прячешься? – Она прикрыла за собой дверь. – Люди хотят тебя видеть. Ты именинница, в конце концов.
– Я именинница? – Я положила нож. – Мам, я сегодня с шести утра на ногах. Я приготовила два пирога, три салата, две курицы и закуски на двенадцать человек. Я помыла полы, постирала скатерть, убрала паутину из угла. Меня никто не поздравил, кроме Нины Сергеевны, и то открыткой. Меня никто не спросил, хочу ли я, чтобы все эти люди сегодня здесь сидели. Меня вообще ни о чём не спросили.
Мать смотрела на меня секунду. Потом её лицо изменилось.
– Ты меня сейчас в чём обвиняешь? – спросила она тихо. – В том, что я хотела тебе праздник устроить?
– Ты хотела устроить праздник себе. Чтобы все видели: твоя дочь – хозяйка, у неё чисто, сытно, всё по правилам. Ты хотела, чтобы тебя похвалили за моё воспитание. А я просто отработала смену у плиты.
– Как ты можешь так говорить? – В её голосе появилась та самая обида, которой она пользовалась всю жизнь. Негромкая, дрожащая, безотказная. – Я ради тебя стараюсь. Я продукты купила, я меню составила, я всем позвонила. Ты думаешь, мне это легко? Думаешь, у меня других дел нет?
– Я тебя об этом не просила, – сказала я. – Ни об одном пункте из этого списка.
– А ты бы сама и не сделала! Ты бы сидела и ждала, пока всё само собой образуется! Как всегда!
– Образуется что? – Я почувствовала, как голос становится громче, и взяла себя в руки. – Что должно образоваться? Я хотела провести день с мужем и детьми. Я хотела испечь ОДИН пирог. Я хотела задуть свечи в тишине и лечь спать не в полночь, а в десять вечера. Это что – преступление?
Мать молчала. Она стояла в дверях кухни – прямая, с безупречной укладкой, в нарядной блузке – и лицо у неё было такое, будто я ударила её по щеке. Я знала это выражение. Оно означало: 'Ты меня не ценишь. Я тебя такой не растила'.
– Знаешь что, – сказала она наконец, – если тебе так тяжело, я сама всё закончу. Иди к гостям, сядь и улыбайся. Хотя бы ради приличия. А завтра можешь обижаться сколько влезет.
Она взяла нож и начала резать пирог. Я стояла у неё за спиной и смотрела на её руки – ловкие, быстрые, уверенные. Руки, которые всегда знали, как правильно. Которые всегда знали, что мне нужно, лучше меня самой.
Я вышла в комнату и села на свободный стул. Игорь подвинул мне тарелку – он положил на неё кусок курицы и ложку оливье. Я взяла вилку. Есть не хотелось.
Нина Сергеевна рассказывала что-то про свой огород. Тётя Лиза кивала. Дядя Юра обсуждал с Петровым новые тарифы на техобслуживание. Мои дети тихо играли в телефоне под столом. Всё выглядело ровно так, как должно выглядеть хорошее семейное застолье – тепло, шумно, сытно.
Мать вышла из кухни с подносом, на котором лежали нарезанные пироги. Поставила на стол, оглядела собравшихся и сказала:
– Угощайтесь. Карина пекла.
И все потянулись к пирогам. И никто не заметил, что я так и не задула свечи.
Когда гости разошлись – последней ушла мать, поцеловала меня в щёку и сказала: 'Видишь, всё прошло замечательно', – я села на кухне и уставилась в одну точку. Игорь молча собирал грязные тарелки. Мальчишки уже спали.
– Ты как? – спросил он.
– Я не хочу больше дней рождения, – сказала я. – Вообще. Никаких.
Он поставил стопку тарелок в раковину и сел рядом.
– Карин. Мы можем хоть завтра уехать. Просто сядем в автобус – не в мой, в другой – и поедем куда-нибудь. К реке. Без телефонов. Без гостей. Хочешь?
Я покачала головой.
– Я не хочу никуда уезжать. Я хочу, чтобы в моём собственном доме меня спросили, чего я хочу. Хотя бы раз.
Он обнял меня за плечи. Я сидела и смотрела на гору посуды, на остатки пирога, на пустую банку из-под шпрот, которую мать купила не в том отделе, и думала: мой день рождения кончился. Он кончился не в полночь, а ровно в тот момент, когда я мысленно повторила материнский список и пошла в супермаркет. Потому что праздник – это не открытки и не количество гостей. Праздник – это когда ты можешь ответить на вопрос 'чего ты хочешь?' и твой ответ что-то решает.
В раковине капал кран. Я встала и закрутила вентиль потуже. Капель прекратилась. Хоть что-то сегодня я сделала так, как хотела сама.