Я домыла последнюю тарелку и вытерла руки о кухонное полотенце. Час ночи. За окном ветер раскачивал фонарь, и тени от веток метались по потолку. Я села на табуретку и просто смотрела на стол. Пустые контейнеры, которые я зачем-то составила стопкой в углу. Салфетки, скомканные в пепельницу, – хотя у нас никто не курит, это девятилетняя внучка Маша пыталась складывать оригами и бросила. Крошки. Жирное пятно на скатерти, которую я постелила специально для гостей.
Мне пятьдесят три года, я работаю бухгалтером в управляющей компании и хорошо умею считать. Я считала и сейчас.
Восемь куриных окорочков, запечённых с чесноком и майонезом. Две упаковки – триста сорок рублей.
Три килограмма картошки, которую я два часа чистила и жарила на двух сковородах, потому что на одной не помещалось. Сто двадцать рублей.
Салат 'Оливье' – таз, не миска, полный таз: двенадцать яиц, полкило колбасы, банка горошка, майонез, лук, морковь. Шестьсот рублей, если честно считать каждый ингредиент.
Селёдка под шубой – четыреста.
Домашние котлеты, двадцать штук, фарш я крутила сама в пятницу после работы. Восемьсот рублей, свинина-говядина пополам.
Холодец, который я варила с ночи субботы, процеживала через марлю и разливала по формам в воскресенье утром. Две свиные ноги, кусок рульки – четыреста пятьдесят.
Торт, который я не пекла, а купила в супермаркете, обычный бисквитный с фруктами. Пятьсот сорок.
Нарезка: колбаса, сыр, ветчина – на трёх тарелках. Ещё рублей восемьсот.
Солёные огурцы, помидоры, грибы – своё, но банки я закручивала летом, на даче, в жару, когда спина отваливалась. Труд не считаю, труд у нас, у женщин, в цену не входит.
Хлеб, напитки, чай, сахар, лимон. Мелочь, но мелочь тоже денег стоит.
Я вышла на крыльцо, когда их машина уже отъезжала. Сестра Тамара сидела на переднем сиденье и даже не обернулась. Её муж Стас аккуратно выруливал за ворота, а на заднем сиденье громоздились сумки с контейнерами. Набитыми доверху, защёлкнутыми на все четыре защёлки, потому что Тамара взяла самые лучшие, новые – я их купила в прошлом месяце в хозяйственном, набор из шести штук, с одного бока ещё даже ценник до конца не отклеился.
Я смотрела, как красные габаритные огни скрываются за поворотом, и думала о том, что в прихожей осталась грязная обувь – они переобувались и почему-то сняли уличную обувь прямо на коврик, а не на резиновый поддон, который стоит специально для этого. Дорожки грязи через всю прихожую.
Позвал меня кто-нибудь помочь убрать со стола? Нет.
Кто-нибудь включил чайник и предложил мне чаю, когда я наконец присела на десять минут? Нет.
Кто-нибудь поблагодарил за ужин? Да. Стас, когда накладывал себе третью порцию холодца, сказал: 'Неплохо получилось'. Это была вся благодарность.
А начиналось всё хорошо, и я ждала этого дня. Я всегда жду, когда приедет Тамара, – она моя сестра, на шесть лет младше, и мы всю жизнь прожили в одном городе, но видимся теперь редко. Раньше чаще, потом у неё начались бесконечные дела, курсы, фитнес, ремонты, и она приезжала раз в полгода, и то по делу. Поэтому когда я позвонила ей и сказала: 'Том, давайте в воскресенье, у меня отпуск закончился, но хоть один выходной вместе посидим', – и она согласилась, я обрадовалась.
Я начала готовить в субботу днём. Муж, Валера, помогал – он у меня нормальный, не то чтобы идеальный, но руки есть и голова на месте. Работает он на заводе мастером участка и по дому может и кран подкрутить, и картошку почистить. В субботу вечером мы с ним вдвоём стояли на кухне: я резала овощи, он смотрел новости по маленькому телевизору, который висит на кронштейне над холодильником, иногда комментировал, но я его не слушала, я думала о завтрашнем дне.
В воскресенье я встала в семь утра. Пошла в супермаркет, докупила зелень, хлеб, салфетки. Вернулась, начала расставлять посуду. Сервиз достала – не парадный, но хороший, чешский, ещё мамин, с золотой каёмочкой, который я берегу и мою только руками. Тарелки для закусок, тарелки для горячего, пиалы для холодца, розетки для соуса. Вилки слева, ножи справа. Салфетки сложила треугольником, как в ресторане. Дура, конечно, но мне хотелось, чтобы было красиво. Хотелось, чтобы Тамара оценила.
Они приехали в два часа дня. Я ждала их к часу, и всё уже было на столе, накрыто, даже горячее я подгадала достать из духовки ровно за пять минут до звонка в дверь. Валера открыл, и первое, что я услышала из прихожей, был голос сестры:
– Ой, ну и жара у вас, Валер, топят как в бане. Открывайте окна, а то задохнёмся.
Я вышла в коридор. Тамара уже скинула куртку прямо на руки мужу, а Стас втаскивал в прихожую две большие сумки. Я сначала не поняла, что это за сумки, – думала, может, всё-таки привезли что-то. Но сумки были пустые. То есть не совсем пустые: внутри у них лежали пластиковые контейнеры. Аккуратно сложенные один в другой, разных размеров. Я увидела синюю крышку, зелёную, ещё прозрачную с защёлками.
– Том, а это что? – спросила я.
– Контейнеры, не видишь? – Тамара уже прошла в комнату, оглядывала стол. – Ой, ну ничего себе ты наготовила. А говорила: скромно посидим. Тут же на три роты. Это мы точно не съедим.
– Так для того и готовила, чтобы вы ели. А контейнеры зачем?
Тамара повернулась ко мне и улыбнулась. У неё хорошая улыбка, но сейчас в ней было что-то, что мне не понравилось. Какая-то деловая, оценивающая нота.
– Как зачем? Мы покушаем и с собой возьмём. Тебе же меньше доедать потом. А то останется всё, испортится.
Я промолчала. Прошла на кухню, включила чайник. Меня всю передёрнуло, но я себе сказала: не придумывай. Ну, приехали с контейнерами. Может, Тамара привыкла за последние годы всё планировать заранее. Может, у них так принято. Может, она действительно хочет помочь, чтобы продукты не пропали.
Валера зашёл на кухню следом и встал у окна.
– Ты чего? – спросил он тихо.
– Ничего. Чайник ставлю.
– Они там уже садятся. Стас холодец увидел, чуть не заплакал от счастья. Говорит, сто лет домашнего холодца не ел. Томка твоя просит сметану к котлетам.
– Сметана в холодильнике, на верхней полке.
Я достала сметану, взяла себя в руки и пошла в комнату. Гости уже сидели за столом. Маша, внучка, ковыряла вилкой оливье и вылавливала оттуда горошек. Тамара накладывала себе на тарелку сразу всё: кусок курицы, две котлеты, ложку салата, горку картошки. Стас уже доедал первое и поглядывал на холодец.
– Присаживайся, – сказала Тамара с набитым ртом. – Чего ты как не у себя дома. Это же ты нас позвала.
Я села. Есть мне не хотелось.
Разговор шёл обычный. Стас рассказывал про работу – он работает в транспортной компании, занимается логистикой, и сейчас у них какая-то реорганизация, начальство требует сокращать расходы. Говорил он громко, уверенно, как человек, который привык, что его слушают. Маша капризничала, просила включить мультики. Тамара рассказывала про новую соседку, которая затеяла ремонт и сверлит стены по воскресеньям. Валера поддерживал разговор, кивал, подкладывал гостям на тарелки.
Я сидела и смотрела, как исчезает еда. Нет, они ели не жадно, не торопливо. Они ели спокойно, обстоятельно, как люди, которые пришли в ресторан и заказали хороший ужин. Разница была только в том, что в ресторане официант приносит блюда, а убирает посуду и моет её посудомойка. Здесь официантом и посудомойкой была я.
Где-то через час, когда горячее было почти доедено, Тамара отодвинула тарелку и сказала:
– Вкусно, конечно, но я наелась. Давайте убирать со стола, а то потом тяжко будет.
Я встала и потянулась за тарелками. Но Тамара меня остановила:
– Да погоди ты, не суетись. Сначала упакуем, что осталось, чтобы не заветрилось.
И она достала из сумки контейнеры. Выставила их в ряд на краю стола. Открыла крышку первого, взяла ложку и начала перекладывать оливье из таза в контейнер. Движения у неё были быстрые, ловкие, привычные. Видно было, что она это делала не в первый раз.
Стас помогал. Он держал контейнер, пока Тамара накладывала, потом защёлкивал крышку и ставил в сумку. Они работали слаженно.
В первый контейнер ушёл почти весь оставшийся оливье. Во второй – котлеты, все десять штук, которые не доели. В третий – курица, четыре окорочка из восьми. В четвёртый – селёдка под шубой. В пятый – картошка. В шестой – холодец, аккуратно нарезанный кусками.
Я стояла и смотрела. Валера тоже стоял и смотрел. Маша нашла пульт от телевизора и включила какой-то канал с музыкой.
– Том, а может, оставишь что-нибудь? – спросила я, когда она потянулась за тортом. – Торт-то зачем? Мы чай собирались пить.
– Ой, а у вас ещё полторта осталось, я видела на кухне. Вот его и попьёте. А этот целый, зачем ему пропадать? Я завтра на работу возьму, девчонок угощу. Ты же не против?
Я не ответила. Я смотрела на стол, который ещё полчаса назад ломился от еды, а теперь был пуст, если не считать грязной посуды и крошек. Контейнеры, набитые под завязку, стояли в сумке. Все шесть штук. Новые, которые я купила для себя.
– А контейнеры? – спросила я. – Контейнеры-то мои вообще-то.
– Ой, да я тебе верну, – отмахнулась Тамара. – В следующий раз привезу. Или ты сама к нам как-нибудь приедешь и заберёшь.
Я приеду и заберу. Через весь город, на автобусе, потому что у нас с Валерой одна машина и он на ней ездит на завод. Я поеду на автобусе забирать свои собственные контейнеры, в которых моя сестра увезла мою же еду. Логика была безупречная.
Они уехали в шестом часу вечера. Перед уходом Тамара сказала:
– Спасибо, хорошо посидели. Давно так не отдыхала.
И она это сказала искренне. Она действительно хорошо отдохнула. Она сидела за накрытым столом, ела, разговаривала, жаловалась на жизнь, а потом собрала всё, что не доела, и уехала домой. Для неё это был идеальный воскресный день. Для меня – восемь часов работы и пустой холодильник.
Валера мыл посуду. Я хотела помочь, но он сказал: 'Сиди'. И я сидела на табуретке и смотрела на стол. На пустую тарелку из-под нарезки, где остался только кружочек колбасы, который Маша надкусила и бросила. На вилку с засохшим майонезом. На пятно от свекольного сока на скатерти.
И знаете, что самое обидное? Не еда. Не деньги. Не контейнеры даже. Самое обидное – что я ждала. Я ждала этого дня, готовилась, старалась. Я думала: приедет сестра, посидим, поговорим. Вспомним детство, родителей, как жили в старом доме на окраине. Может, Тамара расскажет что-то важное, может, я расскажу. Может, мы станем ближе. Потому что родных людей у меня осталось – она, Валера, Маша да тётя Клава, которая живёт в соседнем подъезде и почти не выходит.
А вместо этого я получила бригаду упаковщиков. Они приехали не ко мне. Они приехали к моему холодильнику. Я была для них не сестрой, не хозяйкой дома, а филиалом бесплатной столовой, где можно вкусно поесть и ещё с собой набрать.
Я не жадная. Я всегда даю – соседям, коллегам, родственникам. Если бы Тамара попросила: 'Слушай, можно я возьму немного с собой?' – я бы сама упаковала и ещё добавила бы сверху. Но она не попросила. Она приехала с контейнерами. Она знала, что так будет. Она спланировала это заранее. Она, может, и согласилась приехать только потому, что я сказала: 'Посидим, я приготовлю'. И в её голове щёлкнуло: 'Отлично, будет что поесть и что с собой взять'.
Я думала об этом всю ночь. Валера уснул быстро, он засыпает всегда быстро, у него совесть чистая и работа физическая, устаёт. А я лежала и смотрела в потолок, и перед глазами у меня стояли эти контейнеры, шесть штук в ряд, и руки Тамары, которые ловко перекладывали оливье из моей миски в её тару.
Утром я поехала на работу. Открыла офис, включила компьютер. Напротив сидит коллега Лена, мы с ней в одном кабинете. Она младше меня, ей тридцать пять, но мы хорошо ладим. Я ей всё рассказала.
Лена выслушала, помолчала, а потом сказала:
– Знаешь, у меня свекровь такая же. Приходит в гости с пакетом. Не с контейнерами, а с обычным пакетом из супермаркета. И всё, что на столе не доели, – в пакет. Я сначала обижалась, потом привыкла. А потом поняла: дело не во мне. Дело в ней. Она так устроена. Для неё гости – это возможность пополнить запасы. И ничего ты с этим не сделаешь.
– И что ты делаешь? – спросила я.
– Ничего. Просто когда она приходит, я готовлю ровно столько, сколько мы съедим за один раз. Без запаса. Хочешь с собой взять? Нечего брать. Но тебе сложнее, она же твоя сестра. Ты не можешь её не позвать.
Я кивнула. Я действительно не могу её не позвать. Потому что она сестра. Потому что я люблю её, наверное. Или любила. Сейчас я уже не уверена, что это такое – любовь. Может, привычка. Может, чувство долга. Может, надежда на то, что однажды она приедет без контейнеров, просто так, потому что соскучилась.
Домой вернулась в шесть, Валера уже был на месте, грел ужин. Я переоделась, вышла на кухню и сказала:
– Валер, давай больше не будем звать их на застолья.
Он повернулся ко мне, вытер руки полотенцем.
– Потому что они приезжают не к нам, а к нашему столу. Ты же сам видел.
– Видел. И что ты хочешь?
– Не знаю. Может, вообще перестать звать. Или звать, но без готовки. Чай попить.
– Ты сама-то в это веришь? – спросил Валера. – Ты же не сможешь. Ты через месяц опять позвонишь ей и скажешь: приезжайте, я приготовлю. Потому что ты так устроена. Ты любишь, чтобы было красиво. Чтобы стол ломился. Чтобы все наелись. А она этим пользуется. И будет пользоваться. Потому что ты позволяешь.
Я села на ту же табуретку, что и вчера. Помолчала. Потом сказала:
– Знаешь, что самое паршивое? Я ведь вчера лежала и думала: может, я сама виновата. Может, я слишком много готовлю, и они думают, что мне это в радость. Может, надо было меньше, скромнее, без этого сервиза. Но потом я поняла: если бы я приготовила меньше, они бы увезли меньше. Но они бы всё равно увезли. Понимаешь? Они бы всё равно приехали с контейнерами. Потому что дело не в количестве еды. Дело в том, как они ко мне относятся.
Валера поставил передо мной тарелку с разогретыми макаронами и сел напротив.
– Ешь, – сказал он. – И не накручивай себя. Ты хорошая сестра, хорошая хозяйка, и то, что они этого не ценят, – это их проблема, не твоя. Но выводы сделай.
Я ела макароны с сыром и думала о том, что выводы я уже сделала. Только вот что с ними делать, я пока не знаю. Позвонить Тамаре и сказать: 'Ты была неправа'? Она не поймёт. Она искренне не понимает, что сделала что-то не так. Для неё это нормально. Может, у них в семье так принято. Может, Стас свою мать точно так же обносит. Может, они вообще не видят в этом ничего особенного.
Но я-то вижу. Я лежала ночью и видела эти контейнеры, и слышала её голос: 'Ты же не против?' – и свой ответ, вернее, его отсутствие. Я не сказала 'нет'. Я не сказала 'стоп'. Я стояла и смотрела, как мою еду пакуют в чужие сумки. Я позволила это сделать. И вот за это мне сейчас особенно стыдно – не за них, а за себя.
Сегодня среда. Прошло три дня. Тамара не звонила. Я тоже. Контейнеры новые стоят в шкафу, старые я, наверное, никогда не увижу, хотя Тамара обещала 'в следующий раз'. Когда будет следующий раз? Через полгода? Через год? И будет ли он вообще?
Я смотрю на телефон и думаю: может, всё-таки позвонить? Сказать: 'Том, приезжайте в субботу, я пирогов напеку'. Потому что я скучаю. Потому что она сестра. Потому что, кроме неё, у меня почти никого нет.
Но я не звоню. Я смотрю на телефон, и в голове у меня крутится одна фраза, простая, как дважды два: если человек едет к тебе с контейнерами, а не с цветами – ты для него не родной человек. Ты для него продуктовый склад с бесплатной раздачей.
И знаете, что самое страшное? Я ведь всё равно когда-нибудь позвоню. Потому что я – старшая сестра. И на этом, видимо, всё держится.
Я выключила свет на кухне. Завтра на работу, в управляющую компанию, очередной квартальный отчёт. Жильцы придут ругаться. Лена опять забудет положить бумагу в принтер. А я буду сидеть и считать чужие долги.
Свои я уже посчитала.