Дело было прошлым летом. Соседка моя, Валентина Петровна, привела к себе погостить дальнюю родню — точнее, не родню, а партнёров сына по бизнесу.
Сын у неё, как сейчас выясняется, торгует с китайцами текстилем, и вот один из них, молодой парень по имени Чэнь, приехал в Россию первый раз и попросился пожить пару дней не в гостинице, а «как у простых людей». Валентина, понятное дело, обрадовалась — она гостей любит, варенье у неё всегда наготове, банки с прошлого года стоят рядами.
Я к ней в тот вечер заглянул за лестницей — мне для дачи нужна была, у неё в гараже завалялась. Сижу, чай пью, а этот Чэнь ходит по квартире и глазами хлопает. То на трёхлитровую банку с гайками и шурупами уставится, то на стопку газет на антресоли, то на старый чемодан под кроватью, который, кажется, ещё с её свадьбы там стоит.
Спрашивает, неуверенно так, через переводчик в телефоне: «А зачем у вас столько… вещей, которые не используются?»
Валентина даже растерялась от вопроса. Говорит: «Как зачем? На всякий случай».
И вот тут-то всё и началось.
Чемодан, который никто не открывал двадцать лет
Признаюсь, меня самого этот разговор зацепил. Сижу, слушаю, а сам вспоминаю свой гараж. У меня там, между прочим, лежит магнитофон «Электроника», который не работает уже лет пятнадцать. Кассеты к нему есть, штук тридцать. Зачем храню — сам не отвечу толком. Может, надеюсь, что руки дойдут починить. Может, просто жалко выбросить — память всё-таки, под него вся молодость прошла.
Чэнь этот, кстати, не отступал. Попросил Валентину открыть тот самый чемодан под кроватью. Она сначала смутилась — мол, там старьё одно, стыдно показывать. Но потом махнула рукой и достала.
А там — отрез ткани, который она берегла «на платье», три комплекта постельного белья «парадных», ещё советских, в исходной упаковке, какие-то документы тридцатилетней давности и, что меня особенно умилило, моток проволоки. Простой проволоки, какую сейчас в любом магазине за полтинник купишь.
Чэнь смотрел на этот моток с таким лицом, будто перед ним музейный экспонат.
«У вас в Китае такого не водится?» — спрашиваю я его напрямую, благо переводчик под рукой.
Он покачал головой. Говорит, у них если вещь не нужна — выбрасывают сразу. Квартиры маленькие, привычки другие, да и в магазине всё рядом, в любой момент купить можно. А тут, говорит, у каждого второго дома — склад.
Сберкнижка и горький урок на всю жизнь
Не знаю как у вас, а у меня в семье эта привычка хранить «на всякий случай» — она ведь не с пустого места взялась. Бабушка моя, покойница, переживала войну, потом голод послевоенный, потом дефицит — и так всю жизнь.
У неё в комоде хранилось буквально всё: пуговицы от пальто, которое сносили лет тридцать назад, отрезы тканей, нитки катушками, гвозди разного калибра в банке из-под кофе.
Как-то она мне говорила: «Внучок, ты не знаешь, что такое, когда нет ничего. А я знаю. Поэтому у меня всегда есть».
Я тогда, по молодости, посмеивался про себя — думал, ну вот, старушечьи причуды. Казалось бы, чего там хранить три рваных полотенца. А сейчас, годам к пятидесяти, вдруг сам себя застаю за тем же самым. Стою в гараже, держу в руках треснувший цветочный горшок, и думаю — а вдруг пригодится.
Вот тут-то и вспомнилась мне история со сберкнижкой. У бабушки на книжке лежало 509 рублей — по тем временам сумма приличная, машину можно было присматривать. Копила она их годами, откладывала с пенсии.
А потом — реформы, девяностые, и через шестнадцать лет от этих денег на счету осталось 6 рублей 53 копейки. Вот и думай после этого, зачем что-то откладывать, если в любой момент всё может обернуться в пыль.
Может, поэтому у нас и привычка такая — не деньгам верить, а вещам. Вещь хоть и состарится, но не «обесценится» в одну ночь правительственным указом.
Гараж, рынок и народная философия запасливости
Я повёл Чэня на следующий день к себе в гараж — думаю, пусть посмотрит на настоящий русский гараж, не на квартирный чемодан. А у меня там, доложу вам, целое хозяйство: банки, склянки, мотки проволоки, доски от старой мебели, запасное колесо от машины, которой давно нет, ящик гвоздей, рассортированных по размеру ещё моим отцом.
Чэнь ходил, фотографировал всё на телефон, удивлялся каждой мелочи. Особенно его поразили банки с гайками и шурупами — рассортированные, с подписями.
«А если вам нужен будет шуруп определённого размера — вы пойдёте в магазин?» — спрашивает.
«Зачем в магазин, — отвечаю, — если у меня тут уже всё рассортировано».
Он смеётся, говорит — у них бы это назвали избыточным накоплением, чуть ли не диагнозом. А у нас это называется — хозяйственность.
Я ему рассказал про соседа Толика, который на рынке скупал по дешёвке списанные доски с какой-то стройки — года три они у него во дворе лежали, все смеялись над ним. А потом понадобилось ему сарай ставить — и доски как раз пригодились, да ещё и соседям продал излишек. Толик после этого ходил гордый месяца два, всем рассказывал, какой он предусмотрительный.
Думаю многие сталкивались с подобным — то, что годами лежит без дела и над чем посмеиваются домашние, в один прекрасный день оказывается ровно тем, что нужно.
Чем закончилась эта история
Чэнь уехал через два дня, но перед отъездом попросил у Валентины тот самый моток проволоки — на память, говорит, в Китае никто не поверит, что это просто хранилось «на всякий случай», без видимой цели. Сфотографировал чемодан, постельное бельё в советской упаковке, мою банку с гайками — обещал друзьям показать.
А мне эта история не зря в голову засела. Думаю, дело тут не в бедности и не в жадности, как иногда говорят. Дело в памяти поколений, которая через нас передаётся, даже если мы сами этого не замечаем. Старею, наверное, но мне кажется — в этой привычке есть какая-то правда. Мир меняется быстро, обещания обесцениваются, а старый моток проволоки — он как был мотком проволоки, так и остался. Надёжная вещь.
Нам бы их проблемы — выбрасывать всё без сожаления. А у нас как-то так сложилось: бережём, копим, авось пригодится. И ведь, чёрт его знает, частенько ведь пригождается.
А у вас что в гараже или в чемодане под кроватью лежит «на всякий случай»? Признавайтесь — наверняка найдётся что вспомнить.