все главы здесь
Глава 16
Оказавшись на крыльце хаты, бабка Лукерья вдохнула свежего воздуха и вдруг поняла — силы ушли. Совсем. Не осталось ни той собранности, ни внутреннего стержня, на котором она держалась всю ночь и утро. Ни капельки — все вычерпано до донышка. Ноги стали тяжелыми, руки чужими, дыхание поверхностным. Сердце то брыкалось, то вдруг укладывалось спать. Бабка покачала головой и тяжело вздохнула. Все, что могла, она уже сделала. И теперь тело просто отказалось дальше подчиняться.
Держась за перила, она шаркающей походкой спустилась с крыльца, сделала всего несколько шагов по двору и остановилась: земля под ногами ходила ходуном — то опускалась резко вниз, то, наоборот, словно дыбилась, норовя ударить бабку в лицо.
«О как!» — удивилась Лукерья.
Мир расползался: не держал формы, не слушался глаз. И бабке стало ясно — не земля дурит, а она сама.
И тут же, словно из неоткуда вырос Степан.
Он, видно, все это время стоял у окна в дедовой хате — не спал, не ел, не пил, не садился даже, а только ждал, напряженный, как вожжи, когда тормозят коня.
Увидев бабку, он рванул к ней сразу, быстро, с испугом. Лицо у него было белое, глаза впились в Лукерью тревожно.
— Бабусенька… — выдохнул он, подхватывая ее под руки прежде, чем она успела что-то сказать. — Ох ты ж… да ты жеть еле стоишь… от как умаяласи…
Он не дал ей даже возразить. Просто подхватил на руки — легко, по-мужицки крепко, будто она была пушинкой.
И понес в хату деда Тихона торопливо, но осторожно, приговаривая вполголоса, с отчаянием и заботой сразу:
— Ох ты жа, бабусенька… да чевой жа ты так… да как жа ты… от как умаяласи…
А Лукерья только слабо выдохнула, не споря, не сопротивляясь — и впервые за это время позволила себе просто быть тяжелой и живой. Не повитухой, от которой все зависит, а лишь обычной бабкой, у которой только что родилась правнучка.
Степан по пути в хату все сильнее чувствовал, как у него внутри поднимается тревога — не та, что от родов, не та, что от ожидания, а совсем другая
За бабку. Она у него на руках была тихая, слишком тихая, и от этого ему становилось не по себе. Он знавал ее всегда сильной, собранной, такой, что сама смерть, казалось, не решится подступить, а тут… она вдруг стала просто усталой маленькой старушкой, которой не хватает сил даже держаться на своих собственных ногах.
Он даже шаг замедлил, прижимая ее осторожнее, будто боялся лишним движением причинить вред.
— Бабусенька… ты токма держиси… — испуганно шептал он, сам не понимая, зачем шепчет.
Лукерья не отвечала ничего. Только когда он уже занес ее в горницу и посадил на лавку осторожно, как просил сам страх внутри него, она недовольно проворчала, с привычной для всех строгостью:
— Ить, Степка… чевой удумал: девка я тебе аль малое дитя?
Он сразу замер, руки не отпустил до конца.
— А упала бы?
И почти сразу в горницу вошел дед Тихон.
— Чевой тут у вас? Расшумелиси.
Увидел Лукерью, шагнул к ней, вздохнул тяжело, будто сам всю эту ночь вместе с ней на плечах нес, и тоже, как и Степан ничего не спрашивая, сказал негромко, но твердо.
— Приляг-кось, Луша… приляг. Чичас каши дам. Ить ишо и голодныя. Отдохни хочь малость. Ить снова уйдешь аль как?
Дед присел рядом. Лукерья не спорила. Только оперлась на него чуть сильнее, чем обычно позволяла себе, и, наконец заговорила, спокойно, но с той усталостью в голосе, от которой у Степана снова сжалось сердце.
— Сродила Настя… девку, — сказала она. — Слабыя девка совсема. Еле отходила я яе, да. Но Бог дасть — усе ладно будеть. Так и быват иной раз… коли дите шибко долго унутри сидить.
Она на миг закрыла глаза, будто вспоминая каждое движение той ночи, и тихо, почти себе самой, добавила:
— Эх… мене бы пораньше спохватитьси-то… От жа дура старыя я.
Степан сперва даже не сразу понял, что именно услышал. Слово «сродила» будто не сразу дошло до него, застряло где-то между усталостью, страхом и ожиданием. А потом вдруг прорвало — и он резко выдохнул, будто до этого все время и не дышал вовсе.
Он шагнул ближе, лицо у него ожило, глаза засветились тем самым простым, почти мальчишеским огнем:
— Сродила?.. — переспросил он, и голос у него дрогнул. — Настя?.. Девку?
И, не дожидаясь ответа, он вдруг улыбнулся — широко, неловко и даже рукой по лицу провел, видимо, скрывая набежавшие слезы.
— Слава Тебе, Господя… — выдохнул он уже тише. — Жива… и дите есть…
Перекрестился широко троекратно. Дед Тихон тоже перекрестился с облегчением. Он словно постарел за эту ночь, но в его взгляде тут же появилось спокойствие. Он прикрыл глаза, кивнул медленно, глубоко, будто ставил точку в долгом тяжелом деле.
— Ну и слава Богу, — сказал он негромко. — От и ладно… От и справилиси.
Он подвинулся ближе к Лукерье, аккуратно поправил на ней платок, как будто это было важнее всего сейчас, и проговорил:
— Ты не тревожьси, Луша. Усе ты как надоть сделала. Усе как надоть! — повторил он с нажимом. — Без тебе бы и не вытянули. А так и Настя цела, и девчушка — Бог дасть. Молитьси надоть.
Лукерья хотела было отмахнуться, как всегда, буркнуть что-нибудь привычное, но сил на это уже не было. Она только тихо вздохнула, будто сбрасывая с плеч тяжесть ночи.
— Ох, Тишка… — сказала она устало. — Никада я таких робятов не видывала… Синяя уся скрозь родиласи…
Она на миг прикрыла глаза, и в этом движении было все: и тревога, и усталость, и то редкое чувство, когда даже опыт не дает полного спокойствия.
Степан сразу посерьезнел. Радость не ушла, но стала тише, внимательнее.
— Живы будем — поднимем, — тихо сказал он, больше себе, чем кому-то. — Усе ладно будеть. Верую.
Радость у него была тихая, но внутри все равно дрожало и от облегчения, и от тревоги, и от того, что он все это время был совсем рядом и ничего не мог сделать.
Он шагнул к Лукерье еще ближе, опустился на колени, почти по-детски посмотрел на нее и прошептал:
— Бабка Лукерья, — сказал он негромко. — Дозволь я… к Насте. Хочь гляну на яе. Как она тама…
Лукерья опустила на него взгляд сразу, посмотрела внимательно. И в этом взгляде была усталость, строгость и тихая власть, которой повитухи держат чужую жизнь в руках.
— Спить она, Степка, — ответила она просто. — Завтре ужо увидитеси. Терпежу набирайси.
Степан хотел кивнуть, но не отступил. Помолчал миг, собираясь с духом, и добавил еще тише:
— А… девку… хочь можно мене? Токма глянуть. Я тишком… Дозволь, бабка Лукерья. Ну чевой тебе от ентого худо рази станеть?! А?
И тут Лукерья замерла. Лицо у нее осталось спокойным, но внутри будто что-то тихо дрогнуло, отозвалось сразу несколькими чувствами, которые редко приходят вместе.
Она много видела за свою жизнь. Видела, как отцы, узнав о слабом ребенке, отводили глаза и уходили во двор — курить, пить, молчать. Видела, как иные даже не спрашивали, кто родился. Видела равнодушие, злость, страх, стыд. И видела, как дети становились только делом женщин.
А этот — стоял перед ней и просил не за себя, не для вида, за ребенка, которому даже не был отцом.
И от этого у Лукерьи внутри все смешалось: и удивление, и тихая благодарность, и тяжелая, старая память о том, как редко в жизни так бывает.
Она чуть прищурилась, чтобы не показать подступивших слез, потом вздохнула:
— Ить ты… Степка, — сказала она негромко. — Чудной ты мужик. Как есть чудной.
И сказала это не с укором, а с уважением.
Он опустил глаза, будто смутился, но не отступил.
Лукерья помолчала еще миг, потом кивнула коротко:
— Ладно. Ступай!
Токма тишком, понямши?
«Ить быват же… усе ж таки… — подумала она. — Не свое — а свое. Сердцем…»
Друзья! Если честно, я уже думала, что не напишу эту главу. Не знаю — вроде нет в ней ничего сложного. Но приступала я к ее написанию раз пять. И в общей сложности писала 7 часов. Как думаете, почему было так непросто?
Татьяна Алимова